Занимательное ботоводство

Невысказанные слова

Максим Филатов тупо уставился на фразу им же написанную на изрядно помятом листке: «Как много в нас невысказанных слов». Он случайно увидел её или что-то крайне похожее по смыслу этим утром, листая ленту новостей. Как это часто бывало, слова эти накрепко засели у него в голове на весь последующий день и безостановочно применялись ко всему и вся когда-либо происходящему вокруг.

И вот не успела закончиться вторая треть этого обычного в общем-то дня, как Максиму казалось, что этой фразой вымощено всё вокруг него. Что она неразлучно сопровождала его на протяжении всей жизни. И, кажется, намеревалась оставаться с ним в дальнейшем.

Помимо этого Максим Филатов был зол. В отличие от предыдущего, это состояние для него являлось крайне нетипичным. Обычно он считал злость самой нелепой из эмоций. Детской, наивной и бессмысленной. Это совсем не означало, что он никогда не злился. Скорее, пытался избегать в меру возможного. Если же такое и случалось, то Максим старался побыстрее успокоиться.

Сегодня ему не удавалось ни избегать, ни успокоиться. Даже понять, на что же он злился помимо себя самого, Максиму Филатову удавалось не без труда. Вроде день самый обычный. Учёба — рутинная и обычная. Люди вокруг — привычные и обычные. Разговоры, дела, тревоги — всё было обычным.

Кроме фразы на помятом листке. Она терзала его и мучала, словно раскалённая заноза, заставляя вспомнить то, что Максим старательно пытался забыть. Ему это даже вполне удавалось. До сегодняшнего самого обычного дня.

***

Глядя на то, как Оулле быстро, решительно и нисколько не сомневаясь в выбранном маршруте вышагивает по лесу, Фалайз был готов поклясться, что рахетиец ходил здесь ещё с самого релиза «Хроник», не меньше. Или, например, бродил тут ночами всё то время, что они обосновывались. Все эти отдающие бредом предположения были, конечно, от зависти и не более того. Сам он на такое не был способен от слова «совсем». Не помогали ни опыт, ни даже карта. Потому что дело было в самооценке.

Оулле потому здесь и требовался, а не только ради какой-никакой, но охраны. Патологический географический кретинизм Фалайза лежал в плоскости неверия. Причём неверия в себя самого. Оставь дикого мага одного — он бы заблудился, вернее, решил, что заблудился в трёх соснах. А даже если бы ему случайно удалось найти дорогу, которую требовалось разрушить, Фалайз не поверил бы своим глазам.

— Поставь перед тобой внезапно зеркало, и первой твоей фразой было бы: «Кто это?» — пошутила как-то Фиона по этому поводу.

— Угу, у животных есть такой тест на самоидентификацию — зеркальным назвается, — добавил тогда Тукан со смешком. — Ты бы его провалил!

Путь был неблизкий, но они почти что не говорили. Оулле в этом плане был идеальным попутчиком-несобеседником. Да и не то чтобы у них было время и возможность разглагольствовать.

Под влиянием спешно наступившей весны лес, отделявший Гадюкино от мира, очень сильно и главное непредсказуемо изменился. Фалайз и Оулле даже не пытались сунуться в пресловутые болота, но это не сказать чтобы сильно помогло и облегчило дорогу. Почувствовав под воздействием неизвестной магии волю к жизни, растительность буквально заполнила собой всё свободное пространство.

Возможно, в этих местах всегда так было в «тёплое» время года. Но на контрасте с прежним лесом, замершим в ожидании зимы, изменения казались невероятными. Довольный типичный европейский лес превратился, не сильно меняя первооснову, в натуральные джунгли. В которых всё цвело, благоухало и непрерывно росло вширь, вглубь и ввысь.

Причём ожила не только флора. Магия определённо подействовала самым бодрящим образом и на фауну. Лучше всего это было заметно по насекомым. Различного рода мушек, бабочек, пауков, стрекоз, пчёл, муравьёв и жуков вокруг было столько, что отмахиваться от них приходилось непрерывно. Присутствовали и звери покрупнее, старавшиеся на глаза не попадаться, но у которых определенно начался брачный сезон, из-за чего лес полнился подчас крайне дикими криками.

Также в лесу появились «феи». Этим словом игроки, как знал Фалайз, именовали не всяких там полуголых крошечных девушек, исполняющих желания, а кардинально разных созданий. Собственно, потому их феями и называли, так как иначе обозначить их видовую принадлежность не представлялось возможным.

Например, чёрные единороги — вроде те же кони, только рогатые и злые. Однако данные создания даже на единорогов ничем не походили, не говоря про обычных лошадей. Куда ближе им по сути оказывались львы или тигры. Или волшебные дракончики — те больше напоминали кошек или бабочек, но не драконов. Ещё были горгоны, они же котоблепасы, гномы, карги, псевдокоты, фениксы, грибы, напоминающие зверей, и звери, напоминающие грибы.

К счастью, в окрестностях Гадюкино «феи» в основном проявлялись в виде растений. Хищных и не очень, способных перемещаться, но не всегда. Малоприятные, но и избегать встречи с ними было не сложно.

***

Вдруг Фалайз с Оулле оказались на пятне леса, которого не коснулась всеобщая весна. Вокруг бурлила жизнь, а здесь, как и раньше, природа замерла в предзимнем летаргическом сне. Тут было даже заметно холоднее нежели вокруг.

В самом центре пятна, имевшего форму идеального круга, как оказалось при ближайшем рассмотрении, находился высокий, могучий дуб. Практически всю поверхность коры его ствола, от самых корней и до вершины, покрывали царапины от когтей. Они казались хаотичными, но только на первый взгляд. Чем дольше ты на него смотрел, тем сильнее понимал, что это — сложный узор, созданный целенаправленно и с неким умыслом.

— Очень похоже на стиль одного нашего знакомого, да? — поделился мнением Фалайз, посчитав количество полос.

— Страж поляны, — согласился Оулле, размышлявший в том же направлении. Он подозрительно осмотрелся. — Это как остров.

— Что?

— Эта часть леса существует отдельно.

Это было совершенно верным наблюдением. Окружающие «джунгли» обступали пятно со всех сторон без единого просвета, плотной стеной и разве что не смыкались над головой. Буквально два леса, каждый со своим собственным сезоном, каким-то невероятным образом перемешанные.