Заново

Ой

Нет, нет, нет, прекрати. Только попробуй, блин, только попробуй! Не сегодня только, пожалуйста, не сейчас!..

Ну вот, оборачивается. Улыбается. Глаза грустные, пустые - жиденькое весеннее небо, ни силы еще, ни света, робость только, робость и неверие в то, что смерть прошла мимо, что отступил холод, что теперь по-настоящему можно жить, сиять, восставать и праздновать. Ну не смотри на меня так, не смотри, пожалуйста. И не улыбайся. Разревись, грохни чем-нибудь, на шею мне кинься, но не улыбайся, дура, не улыбайся!..

— Ой.

Плечиками дергаешь, как будто что-то внутри кольнуло. Маленькое, мягонькое слово с острым клювиком. «Ой!» - и каждый раз все рушится, ломается, летит в тартарары, ко всем чертям летит, в бездну, в пропасть, в безумие. Правды в твоем «ой» всегда больше, чем во всех остальных словах.

Ну, давай, продолжай, слушаю, видишь, слушаю, даже руки на груди не складываю, знаю же, что бесит, что боишься меня такого, не любишь совсем. Хах. И к стене не валюсь, как в прошлый раз, не кричу на тебя, не плачу, как в самый первый. Ну, говори, говори, сволочь, говори, разрешаю! Можно.

— Родненький, прости меня. Я, кажется, опять в себе не разобралась. Думала, что сейчас все будет, как той осенью, помнишь? Года три назад?

Четыре.

— Помнишь, родненький? Как хорошо было, тепло, совсем не пасмурно…

Подходит, на цыпочки встает, руки вокруг шеи, носом о подбородок трется. Умираю, господи, умираю. Прекрати все это, сколько можно, тягостно, тяжело, горько. Прекрати, прекрати, прекрати…

— Перестань!

Отступает. Испуганно глазками хлопает, губки лаковые, малиновые, леденцовые. Бормочет что-то, как будто и впрямь как-то объясниться сможет, как будто чем-то можно перечеркнуть это мерзкое, это едкое «Ой».

— Как-то не так все стало. — Зябнет от одних только моих мыслей, дрожит, пятится, пятится, пятится. — Как-то все с каждым разом ты все меньше и меньше на себя похож, родненький. У тебя что-то случилось, может быть?

Ты случилась, дура, случилась ты со мной, не понимаешь, что ли, нисколечко?! Ненавистная, дрянная, отвратительная, дорогая, любимая! Житие все из меня повытаскала, трубку в сердце вогнала – всего выпила! Поползу за тобой опять, клянчить буду, постанывать. Поползу за тобой, обратно приму, чтоб не сделала…  Знаешь, знаешь, знаешь, потому и улыбаешься, горе мое, море мое, утопиться – один выход.

Дверью не хлопает. Никогда. Всегда уходит тихонько, будто и не было. Шелестнула что-то плащом на прощание – пальто теплое купить надо было, не успел, слишком мало, недолго, так коротко! – и исчезла. Растворилась. Исторгнулась.

Пошли дни. Серые, сизые. Где-то слякоть, где-то морозы. Метель. Тучи. Песни все одни, слова муторные, не понять ничего, не осознать, не расслышать. Потекло, как обычно. Киселем, овсянкой жидкой, переваренным клейстером. Не сглотнуть, не вдохнуть, не выбраться.

А потом вдруг взял и выспался. Целую ночь о ней не думал, целую ночь не вспоминал, не смотрел фотографии.  Исцеление? Как же. Придумал. Одной ночи не хватит, конечно. Но, кажется, в этот раз получится. Забыть. По-настоящему, крепко. Сердце бетоном залить, придавить наглухо, как плитой могильной, как цветами, землей, жизнью самой. Что все мимо, и мимо, и мимо.

Чрез месяц не выдержал, совсем иссох, заплесневел, выгорел. Написал. Не ответила. Написал еще раз – молчание. Через неделю посмеяться что-то отправил, а она мне – музыку. Дурацкую, легкую, не значащую ничего совершенно. Летал по комнате, макушкой и крыльями бился о потолок, праздновал. Из воды как будто вытащили ледяной, из болота, из бесконечности.

Стал писать каждый день, отвечала по малому – сдержанно. Но уже хорошо. Этого хватало, чтобы солнце видеть, дышать, ходить, что-то делать, корежить из себя почти нормального человека.

Но каждое слово ее – будто клешнями. Никогда обо мне не спросит, не напишет первой, все время будто мешаю немного. Ее важной жизни. Настоящей. По ту сторону.

Устал. Устал немыслимо быть ненужным, запасным, брошенным. Перестал писать. Выдохся. Проверял каждый день, когда в сети была, представлял, с кем сейчас общается. День начинал с телефона, с ее страницы, засыпал, набирая «доброй…». Но ни разу не отправил. Справился.

Спустя полгода скорлупа вдруг треснула. Вздохнул жадно, требовательно, рассерженно. Словно не жил эти годы совсем, и теперь наверстывать. Начал опять читать, думать о мире, с ней не связанном – совершенно! – гитару из закромов достал, на испанский записался. Мечтал ведь давно. Чего ждать еще? Теперь  уже можно.

В интернете наткнулся на чуднОе слово. Ре-кон-ва-лес-цен-ци-я. Как будто вагончик по рельсам пустили. Под откос. Лететь ему, охать, цыкать, постанывать. Но в конце все хорошо будет. Точно хорошо. Верю немыслимо.

Осень красивая разгорелась, сказочная, как тогда. Разрешил себе о ней думать целый месяц, без продыху. Расковырять, раскровить, чтобы выкорчевать. Вот последний раз. В рану пальцем ткнуть до ослепления, чтоб потом навсегда. Насовсем. Окончательно.

— Ой! А у тебя номер тот же, а я даже не думала. Как поживаешь, родненький?

Отвечаю с натужным мычаньем, врываюсь в землю ногами, головой трясу, со всех сил пытаюсь противиться. Не пойду больше, не могу больше, не хочется. Ну, куда ты тянешь меня опять, ну зачем я тебе, перестань, прекрати, пожалуйста… Не пойду ни за что, ни за что не пойду, не упрашивай, да сними ты веревку с шеи моей, отпусти меня, не сдвинусь, не требуй, не пробуй, не буду… Боже, волосы пряной листвой пахнут. Капельки пота на лбу. Веки бархатные, перламутровые, тонкие. Целовать, целовать, целовать, от всего прятаться.