Заново

Мой дедушка - охрипшая гитара

Как зовут мужа троюродной бабушки? Да никак, наверное. Обычно такой человек встречается пару раз за детство на каких-нибудь совсем уж грандиозных семейных праздниках. Там не то что, седьмая вода на киселе, там уж вообще никакой общей крови. Никаких общих взглядов не может быть. Ни единой точки соприкосновения.

Но в жизни все бывает. И у Ники с ее дедом все вышло иначе. Они встретились, притерлись, и остались друг для друга самыми что ни на есть родными. Навсегда.

Бабушка вообще любила свою двоюродную сестру, навещала ее часто. Когда Ника подросла, стала и ее брать с собою. Нике в этих гостях было ужасно скучно. Пока бабушка и ее сестра – похожие, как два камешка из палисадника – если издалека смотреть, то как будто бы одинаковые, а вблизи – совсем разные – пили крепкий чай с рафинадом и домашними пышками, Ника долго бродила по прохладному темному дому. Каждый раз она находила там новые сокровища – то хрустальную туфельку на полке с запыленными рюмками, то снежинку, застывшую в пластиковом айсберге, то чуть выгоревшую на солнце фуражку цвета вишневых листиков. На фуражке была почти оторванная звездочка – Ника тогда еще не знала, что она называется чуть цыплячьим и напыщенным словом «кокарда». А еще в зале, напротив прикрытого салфеткой и никогда не работающего пузатого телевизора, была печка. Самая что ни на есть настоящая. Немного бугристая и пупырчатая – словно гусиной кожей покрылась из-за того, что стояла в тени, маленькая, все время холодная, с чуть перекошенной заслонкой. От нее всегда немножко тянуло чем-то печальным, безвозвратным, несбыточным. Ника этой печки не любила. Все время быстро мимо нее прошмыгивала и сразу неслась к серванту, к своей самой ценной находке.

На нижней полке, на продолговатом блюде для селедки под шубой, лежала зеленая пластиковая коробочка, которая не давала Нике покоя. Как-то раз Ника не выдержала – лизнула пальцы, прислонила их к идеально чистому стеклу и осторожно его сдвинула. Коробочка оказалась очень легкой, с одной дыркой на боку и с чем-то немножко гремящим внутри. Ника подошла к окну, повертела коробку в руках и так и эдак. Ничего примечательного… Эх, а как манила… Решив исследовать непонятную штуковину до конца, Ника заглянула в дырочку. Темно. Не видно ничего совершенно.

— Не так, балам маленький. На свет посмотри.  — Хрипнул вдруг откуда-то голос мужа бабушкиной двоюродной сестры.

Ника встала на носочки, выглянула в окно. Муж троюродной бабушки, весь взмокший, усталый от работы, улыбался, сидя на крыльце.  Он покачивал ногой, глядя на пасущихся утят, и то и дело сбивал пепел с толстой сигареты. Мужа бабушкиной сестры Ника немножко побаивалась. От него всегда крепко пахло – спиртом и табаком. Нос был длиннющий и сломанный, с горбинкой, немножко как будто бы грузинский даже. Глаза мелкие, юркие, чуть смеющиеся. А зубы желтоватые, как у нутрий.  Вроде бы худой весь, жилистый, а грудь – бочонком. И ходит еще всегда без майки и не сгорает совсем.

Раньше муж бабушкиной сестры с Никой никогда не говорил, поэтому она сразу его послушалась: притянула коробочку к глазу и посмотрела прямо на солнце. Посмотрела и прямо расхохоталась от смущения и радости. Внутри коробочки жила фотография двух худощавых мальчишек в одних трусах. Они стояли в обнимку, кривляясь, как будто бы даже пошатываясь и хохоча. Один, чуть повыше, придерживал огромную для его головы фуражку, у другого, пузатого и без передних зубов, была страшно сбита коленка.  А в спины им бил свет, такой бессовестно яркий и невозможный, что все сразу оживало. Ника и смех слышала, и как листва шумела, и гусиный гогот даже где-то вдалеке. Чудо. Магия, а не картинка.

— Посмотрел, балам? Понравилось?

Ника убрала коробку от лица. Кивнула, закусив нижнюю губу, чтобы не расхохотаться от восторга.

— Скучно тебе там? Эти квочки на кухне уже третий час сидят, да? Сейчас принесу чего-то.

Ника сунула коробочку обратно в сервант и приготовилась ждать. Судя по тихому буханью на потолке, муж бабушкиной сестры забрался на чердак. Ника шла за ним – или, скорее, под ним, - следом. Останавливалась там, где он останавливался. Вслушивалась в каждый шорох, запрокинув голову, и представляя, что же он там такое может найти. Явно пыльное. Явно старое. Явно с историей. Может быть, что-то даже лучше волшебной коробочки.

Муж бабушкиной сестры пошел обратно, к лестнице, но теперь на его глухие шаги легла едва заметная дребезжащая тень. Словно он больше не был один.

Ника кинулась к дивану, села и зажмурилась. Чтобы непременно вышел сюрприз. Что-то невероятное должно приходить хлопком. Внезапно. Так, чтобы разом вышибло дух.

Вошел муж бабушкиной сестры тихо. Босыми ступнями по ковру ступал осторожно, словно понимал, что тут важно не испортить момента. Присел рядом. Положил Нике на коленки что-то плоское, большое, но удивительно легкое. Взял Никину ладошку, согнул все пальчики, кроме указательного. Ника, затаившись, перестала дышать. И вдруг палец словно крапивой обожгло.

— Ой! — взвизгнула Ника, взвизгнула струна.

Ника глаза распахнула, по-козьи вскинула коленками и отскочила к стене. Гитара, обижено промычав всеми сразу струнами, бухнулась на ковер.

— Эх ты, балам-балам, — муж бабушкиной сестры грустно улыбнувшись, бережно поднял гитару с пола и нежно-нежно, будто она еще хныкала и стонала, прижал ее к голой, коричневой от загара, груди.

Ника уставилась ни гитару чуть виновато, но та осталась холодна и непреклонна и все жалась, жалась, жалась к мужу бабушкиной сестры.