Заново

Ничего еще не случилось

Домой хотелось просто невыносимо.  Гришка еще раз пригубил  отцовского хереса, выплюнул кудряшку конфети, случайно зажеванную вместе с куском пиццы, и стал осторожно выбираться из-за стола. То ли стол шатало, то ли самого Гришку: посуда вдруг поплыла, разгулялась, а один бокал, оскорбленно цыкнув, шлепнулся в тарелку кому-то из девчат. Поднялся визг и хохот, и ароматные, все в жиру и майонезе губы, вдруг присосались к Гришкиной щеке. Он одобрительно кивнул, но все-таки вывернулся из поздравительных объятий и ломанулся в туалет.

Прочищал страдающий желудок долго и мучительно, но потом сунул голову под кран и сладостно улыбнулся: полегчало. Теперь главное незаметно уйти, чтобы никаких вопросов и просьб остаться. А там – слоняться по городу до рассвета:  глазеть на оборзевшие сосульки, вымахавшие чуть не до земли, есть только-только выпавший снег, растирать им горячее, обветренное лицо, и, конечно, в тысячный раз любоваться разведенными мостами и ненавидеть их свято и люто за невозможность вернуться домой.

Оказалось, что пьяный Гришка – совсем глухой. Но понял он это, конечно, только чуть протрезвев. Вытер голову, фыркая, как пес, чьим-то махровым, пахнущим пудрой и женщиной, полотенцем, и замер. За дверью все бурлило, хохотало и праздновало. Билась посуда, орались песни, шатался, кряхтя и стеная, от стремительных танцев старенький сервант. В нем что-то мелко и тревожно дрожало, словно умирающая душа.

Раз в несколько минут разрывалась одна хлопушка, а за ней вторая и третья, а потом  на залпы стеклянным фейерверком отзывались бокалы. Гришка прикрывал глаза и видел перед собой тот ужасный единственный раз, когда отец его брал с собой на охоту. Стреляли так же радостно, остервенело. Так же праздновали быструю и напрасную фазанью смерть. 

— Эй, Гришунь, все в порядке? — голос Светки осип и сорвался.  Кажется, это ее порядком следовало бы поинтересоваться.

Гришка еще раз сунул голову под воду и выскочил из туалета, пропуская внутрь позеленевшую расплывающуюся Светку. За ней тянулась плотная тошнотворная вонь паленых волос.

— Мне просто ванна нужна. — Попыталась оправдаться Светка и тут же рухнула на колени перед унитазом. 

Гришка прикрыл дверь, распрямился и сразу поежился: холодная струйка от затылка скользнула за шиворот, пронеслась по позвоночнику, и только потом успокоилась, впитавшись в брюки. Эта ледяная стрела меж лопаток, на миг остановившая сердце, вновь напомнила Гришке о доме. Он пробрел в темную прихожую, стал рыться в куртках. Рылся долго, но своей, темно-синей, с огромным капюшоном и серебряными пуговицами поверх сломанной молнии, не находил.

Устав, Гришка присел на обувную полку и чуть кривовато улыбнулся, глядя на пестрое празднество, очерченное  дверной рамкой. Искры бенгальских огней, разомлевшие лица, руки, вскинутые к потолку, а потом опавшие на костлявые плечи, бархатные туфли, купленные, наверное, именно к этому дню, а теперь отброшенные, ненужные, не значащие совершенно  ничего. И все это – жизнь. И все это – настоящее, яркое, молодое.  И сунуться бы туда, да ведь не пустят. Чужой.

Борька, такой заметный в своей ядрено-рыжей рубашке, охнул, налетев на угол стола причинным местом, а Гришка вдруг этому улыбнулся. Не злорадствовал, конечно, а просто вспомнил, что снял куртку, когда помогал Борьке тащить этот огромный, хлопающий раскладными ушами, старый стол из родительской спальни.

Дверь на всякий случай Гришка открывал медленно, да еще и несколько раз перед этим в нее постучав. Мало ли, кому приспичило там запереться в новогоднюю, совершенно новую и чистую, ночь, да и с кем. Не хотелось мешать.

Из спальни потянуло морозом и синевой. Там, на кухне, все было малиново-желтое, легкое, несущееся куда-то с немыслимой скоростью.  В подслеповатом коридоре,  где Гришка проторчал добрую половину вечера, царило сероватое и вялое безразличие. А тут вдруг холод. Зима. Казалось – шагнешь через порог, и под ногами заскрипит снег. Гришка протиснулся боком, прикрыл дверь и обхватил себя за плечи. Земфира чистым продрогшим голосом откуда-то тянула: «Мы летели вовсе не держа-а-а-ась, кто же из нас первый упадет?». Горела только настольная лампа. В кресле ворочалось чудище.

— Борис со Светкой так и танцует? – буркнуло оно, сверкнув глазами.

Гришка подошел ближе: ну какое чудище? Девушка. Страшновата, конечно, да еще и заревана, кажется. Горбатый носище торчит из-под пледа, под неприятно блестящими глазами – стариковские мешки, а губы собраны как у воинственного туземца - вот-вот  плюнет через трубочку отравленный дротик. 

— Ну? — плюнула, на счастье, только требовательным междометием.

Чувствуя, что ноги опять слабеют, а голова собирается в полет, Гришка совершил запретное действо: упал на кровать Борькиных родителей.  Упал, на всякий случай, поперек, головой поближе к чудищу. Земфира наконец-то успокоилась, и Гришка ответил:

— Не танцует. Светка с унитазом обнимается. 

Из-под пледа послышалось одобрительное хлюпанье носом.

— Ей еще волосы подпали, кажется. Бенгальским огнем. 

—  И они все сгорели?..

— Нет, конечно, не все. Не злорадствуй.

— А вот хочу и буду. Может я вообще злая.

Гришка сделал пару тюленьих потуг и свесился с кровати вниз головой.  В висках застучало, но теперь свет падал на кресло как надо. У чудища все-таки были хорошие глаза. Мягкие. Сразу какие-то родные, беспечные. Ну и что с того, что ревела? Заметно сразу, что больших бед не видела еще, не зачерствела, не выгорела.