Заново. В твоей тени — свет

Пролог. Тот самый меч

Колени врезались в холодный камень.

Элиан не помнила, когда опустилась на них. Наверное, когда жрецы начали читать молитву. Или когда Аэрон взял её за руку и мягко, очень мягко сказал: «Потерпи, любовь моя. Осталось совсем немного».

Странно. Она всё ещё называла его «любовь моя» в голове. Привычка. Глупая, растоптанная, но живучая, как сорняк.

Белое платье, которое она надела утром — такое красивое, расшитое серебряными нитями, — превратилось в грязные лохмотья. Чья это кровь? Элиан попыталась вспомнить. Кажется, того рыцаря, который встал у неё на пути в последней битве. Или демона. Или… неважно. Кровь была везде: на руках, на лице, под ногтями. Она пахла железом и почему-то мёдом. Странный запах для смерти.

Вокруг — тишина.

Нет, не совсем. Жрецы шептали. Толпа дышала. Где-то каркнула ворона — противно, надсадно, будто смеялась. Но всё это было где-то далеко, за стеной собственного ужаса.

Элиан смотрела вперёд.

Перед ней, в трёх шагах, стоял Аэрон.

Какой же он красивый. Даже сейчас, когда она знала, что он сделает. Платиновые волосы струились по плечам, идеальные, как у куклы. Голубые глаза — чистые, прозрачные, как лёд на зимнем озере. Белые одежды, расшитые золотом, сияли в лучах заходящего солнца. Небесный посланник. Глашатай богини. Её… жених.

Был.

— Ты понимаешь, зачем мы здесь? — спросил он.

Голос мягкий, вкрадчивый. Тембр, от которого у неё когда-то подкашивались колени. Теперь он вызывал только тошноту.

— Понимаю, — ответила Элиан.

Собственный голос прозвучал чужо. Сухо. Как шорох осенних листьев под ногами.

— Это единственный способ запечатать тьму навсегда, — сказал Аэрон, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на… сочувствие? Или ей просто хотелось так думать. — Ты ведь хотела спасти мир, любовь моя.

Любовь моя.

Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони, и это было почти приятно — хоть какая-то боль, кроме той, что разрывала грудь.

— Хотела, — ответила она. — Спасла. Ценой всего.

Аэрон улыбнулся. Улыбка была красивой — и абсолютно пустой. Как у статуи. Как у картины.

— Осталось совсем немного, — повторил он. — Потерпи.

Меч в его руке блеснул. Элиан узнала этот меч. Она сама вручила его ему год назад — на церемонии посвящения, когда он поклялся «быть её светом в тёмный час». Серебряный клинок, рукоять в виде крыльев, на лезвии — руны, выгравированные её собственной кровью. «На удачу», — сказала она тогда.

Удача, видимо, была шутницей.

Она медленно обвела взглядом площадь.

Вокруг, за пределами ритуального круга, стояли они все. Король Альдрик — её отец. Тот самый человек, который ни разу не назвал её дочерью. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в сторону. На небо. На облака. Куда угодно, только не на неё.

Рядом — Лионель. Сводная сестра. Та, чьё детство прошло в шёлках и сладостях, пока Элиан ела чёрствый хлеб во флигеле для прислуги. Лионель улыбалась. Открыто, весело, будто смотрела не на смерть, а на удачно разыгранный спектакль. Красивое лицо, медные волосы, изумрудное платье — и никаких следов совести.

Дальше — рыцари Светлого престола. Те самые, кто клялся ей в верности. Те, кого она вытаскивала с полей сражений, перевязывала раны, возвращала к жизни. Сейчас они молчали. Отводили глаза. Пожимали плечами.

«Святая и святая, невелика потеря».

Она не слышала этих слов. Но видела их. В каждом отведённом взгляде. В каждой сжатой губе.

Элиан перевела взгляд на небо.

Закат был красивым. Оранжево-багряным, с прожилками золота. Солнце садилось за шпили храма, и длинные тени ложились на площадь. Скоро наступит ночь. Тьма.

Ирония.

Всю жизнь она боролась с тьмой. Сжигала её светом своей святой магии. А теперь тьма должна была прийти за ней. Не та, что снаружи. Та, что внутри — пустота, которая разверзалась под сердцем.

— Есть что сказать перед… — начал Аэрон.

Он запнулся. Не договорил. Потому что какой смысл?

— Знаешь, о чём я жалею? — перебила Элиан.

Голос дрогнул. Впервые за всё время.

Аэрон молчал. Просто смотрел на неё своими ледяными глазами.

— О том, что не сделала этого раньше, — сказала она тихо. — Что не открыла клетку твоему тёмному. Всё лучше, чем эти…

Она не договорила. Не потому, что испугалась. Потому что не было слов. Слишком много всего скопилось в горле: горечь, усталость, злость, сожаление. Всё это комком стояло где-то у ключиц, мешало дышать.

Аэрон покачал головой.

— Ты устала, — сказал он снисходительно. — Богиня простит тебя.

— Богиня? — Элиан усмехнулась. — Ты про тот камень в подвале?

Глаза Аэрона сузились. Впервые за всё время на его идеальном лице мелькнуло что-то живое. Злость? Страх? Испуг?