Заноза для Альфы

Пролог

У меня было всё, о чём шепчутся в женских журналах и о чём молчат в реальности. Дети богатых отцов не учатся выживать. Мы учимся ждать. Ждать, когда отец разрешит, когда мать одобрит, когда «перезвонят» сыновья партнёров, которые так и не перезванивали. Я могла позволить себе лишь роскошь выбора и хорошую жизнь. Карта с бесконечным лимитом, пентхаус, идеальная кожа, безупречное воспитание. И работа, конечно. Я «помогала» отцу. На словах. В реальности — просто брала деньги, пока мир крутился вокруг нашего имени.

Я Алина Самойлова. Дочь владельца логистического конгломерата, чьи маршруты не прописаны ни в одном официальном реестре. Анонимность была не просто сервисом — это был щит. Моя мать, светская львица с безупречным вкусом и холодными глазами, вкладывала в меня всё, кроме свободы. Я носила бренды не для показухи, а для стены. Она злилась, что я не играю в «принцессу для золотого зятя». А я предпочитала тишину и холодный пар над бокалом воды с лимоном.

Комфорт — самая удобная тюрьма. В ней не рвут решётки. В ней просто забываешь, что она есть. Что есть ты. Мои проблемы умещались в расписании ботокса, подборе обуви и тихом раздражении от друзей, которые путали богатство с влиянием. Все это круговоротом поглощало меня до той самой ночи.

Телефон разорвал тишину гостиной с диванами цвета слоновой кости.

— Пап, ответь, — крикнула я, листая каталог на ноутбуке. В корзине уже лежали три пальто, несколько помад цвета крови и пара пар замшевых туфель, которые никогда не коснутся реального асфальта. Отец поднялся от рабочего стола. Кабинетные часы пробили час. На мониторе мерцал голубой свет отчётов, а в камине, словно нехотя, тлели угли.

— Алло, — произнёс он. Голос сузился до дрожащей струны.

Я не слушала. Пока он не побелел. Словно кто-то выжег жизнь из его лица.

— Пап?

Он не ответил. Стоял и слушал. Долго — слишком долго для делового звонка в час ночи. Рука, сжимавшая телефон, побелела в костяшках.

И тогда я услышала.

Сквозь динамик — низкое, нутряное. Не голос. Не помехи. Что-то живое и очень большое, дышащее прямо в трубку, пока отец стоял и молчал.

Он повесил трубку. Рука дрожала так, что телефон стукнул по столешнице.

— Мун, — он выговорил имя так, будто оно оставляло пепел на языке. — Виктор Мун.

Имя упало в комнату, как камень в колодец. В моих кругах о нём шептались как о приговоре. Он не торговался. Он поглощал. Зверь, который не просил разрешения — он забирал.

— Что ему от нас нужно? Мы же логистическая компания. Обычный транспорт.

— Обычный? — усмехнулся отец, но в его голосе не было смеха. — Мы его не пропустили месяц назад. А теперь он пришёл за балансом. Я двадцать лет отказывал ему в маршрутах, — отец не смотрел на меня. — Двадцать лет говорил «нет» и думал, что у меня есть принципы. Он ждал, — пауза. — Дождался. Закрыл выезд. Подделал аудиторские заключения. Ударил по поставщикам так, что те просят по миллиону за контейнер. Репутация, которую я строил двадцать лет, сгорела за тридцать дней. Я банкрот, Алина. Полностью.

Мама появилась в дверях. Белая. Молчащая.

— Он хочет денег? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Денег у меня нет. Он это знает, — отец наконец посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я никогда раньше не видела. — Он хочет залог, — отец произнёс это тихо, почти без интонации. — Живой.

Мама резко выдохнула. Коротко, почти беззвучно — но я услышала.

— Он назвал… условия?

— Условия. И сроки.

— Но это же сделка, дорогой, — мама шагнула к нему, её пальцы легли на плечо, где кожа уже была холодной. — Ты проведёшь десятки таких. Разменяешь доли, сохранишь контроль…

— Контроль? — отец отстранился. — Он не торгуется. Он объявил дату визита. Сказал… «подготовься». И назвал имя.

Мама замолчала. Часы мерно отсчитывали секунды до неизбежного. Я слушала краем уха, пока реальность не врезалась в затылок.

— Я в штате, — голос выдался хриплым. — Значит, я…

— Он не будет чистить штат. Ему нужны руки.

— Что это значит? — мой голос прозвучал ровно. Слишком ровно.

Отец молчал. Смотрел на портрет дедушки над камином — человека, который строил всё это с нуля. Может, с чистой совестью. Может, нет. Я уже не была уверена ни в чём.

— Пап. Что это значит.

Не вопрос. Уже не вопрос.

Часы мерно отсчитывали секунды.

— Чьё имя он назвал?

Он не ответил. Но мама закрыла лицо руками — и этого было достаточно.

Я стояла посреди гостиной с диванами цвета слоновой кости, с камином, с запахом дорогой полироли и чужого страха. Где-то в глубине дома капала вода из крана, который забыли закрыть. Такие мелочи замечаешь, когда земля уходит из-под ног.

Живой залог.

Я прокрутила это про себя ещё раз. Слова не становились понятнее. Только тяжелее.

Внутри что-то надломилось. Почему он звонил лично? У Муна были юристы, наёмники, теневые структуры. Если он сам тянет нити — значит, цена меняется. И цена теперь не в активах. Я вышла на террасу. Фонтанчики били в беззвучном ритме, будто мир затаил дыхание. Отец не звал меня обратно. Мама уже спряталась за дверью спальни, и этот страх, тихий и липкий, осел где-то под рёбрами. Я знала, чего не хватает в этой картине. Тишины. Она наступит с колёсами чёрного лимузина, с шагами и с голосом, который не просит — а приказывает. Виктор Мун не приходит с условиями. Он приходит с фактами. И факты всегда пишутся кровью ценой чужих жизней.