Заноза для Альфы

Пролог

Меня зовут Алина Самойлова, и до сегодняшней ночи я свято верила, что деньги могут всё.

Ну, не то чтобы я в этом нуждалась — проверять теорию на практике. Просто так было устроено моё существование. Дочь человека, чей логистический конгломерат умеет доставлять грузы туда, куда обычные карты боятся прокладывать маршруты. Мы не возим посылки. Мы возим секреты. И это, скажу я вам, совсем другая лига.

У меня было всё, о чём пишут в глянцевых журналах: карта с бесконечным лимитом, пентхаус с видом на Москву-реку, кожа, за которой ухаживают три косметолога, каждый отвечает за свою зону, будто я не человек, а карта боевых действий, и гардеробная размером с однокомнатную квартиру — с климат-контролем и отдельной полкой только для шарфов. Там пахнет кедром и моими несбывшимися надеждами.

Но вот что забавно: дети богатых отцов не учатся жить. Мы учимся ждать. Ждать, когда отец разрешит, когда мать одобрит, когда позвонят те самые сыновья партнёров, которые так никогда и не перезванивают. Я могла выбрать любой бренд, любой курс массажа, любой ресторан с двухмесячной бронью — но не могла выбрать свою жизнь.

Моя мать, светская львица с идеальным маникюром и стальным взглядом, вложила в меня всё, кроме свободы. Воспитывала как алмаз — огранённый, чистый, безупречный — который однажды выгодно оправят в платину и подарят «правильному» зятю. Желательно с нефтяной вышкой и фамильным замком где-нибудь в Шотландии. Я была инвестицией. Долгосрочной. С высоким риском окупаемости.

А я предпочитала тишину. Холодный пар над бокалом воды с лимоном. Иллюзию, что я контролирую хоть что-то.

Я «помогала» отцу в компании. Формально — числилась в штате с должностью «специалист по стратегическим коммуникациям», что в переводе с корпоративного означало «девочка, которая умеет красиво молчать на совещаниях». Реально — подписывала бумаги, которые он подсовывал, не читая, и тратила деньги, которые капали на счёт без моего участия. Жизнь текла по накатанной, гладкой, как шёлк, дорожке.

Пока ночью не раздался звонок.

Я сидела в гостиной, уткнувшись в ноутбук. В корзине интернет-магазина уже лежали три пальто, пара туфель, которые так никогда и не ступят на настоящий асфальт — потому что настоящий асфальт мокрый, грязный и не прощает эксклюзив — и все оттенки красной помады, какие только существуют. Алый. Кармин. Розово-коралловый. Пурпурный цвет запёкшейся крови. Я покупала их пачками, будто надеялась, что однажды найду тот самый оттенок, который сделает меня другой. Смелее. Реальнее.

Лучший способ убить время — купить иллюзию, что у тебя есть выбор.

— Пап, возьми трубку! — крикнула я, не поднимая головы.

Отец стоял у камина. Часы пробили час. В камине дотлевали угли, и в их красноватом свете его лицо казалось вылепленным из воска — старым, мягким, вот-вот готовым потечь.

— Алло.

Он сказал всего одно слово, но я почувствовала, как что-то пошло не так. Его голос дрогнул. Не сломался — дрогнул. Как струна, которую перетянули. А потом я подняла глаза и увидела, как он бледнеет. Не просто бледнеет — выцветает. Будто кто-то выключил свет внутри него, и осталась только оболочка: серая, безжизненная, сжимающая телефон побелевшими пальцами.

— Пап?

Он молчал. Стоял и слушал. Я никогда не видела, чтобы человек так слушал. Каждой клеточкой. Каждым нервом. Он не дышал — он впитывал голос из трубки, и каждое слово входило в него, как гвоздь. Пальцы, сжимавшие телефон, побелели до костяшек — кожа натянулась так, что, казалось, вот-вот треснет. Я слышала только мерное тиканье часов и своё собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать.

А потом я услышала это.

Из динамика доносилось дыхание. Низкое. Густое. Такое, каким дышит зверь, затаившийся в темноте. Никаких слов. Никаких помех. Просто — дышит. Ритмично, тяжело, с присвистом. Будто огромное лёгкое расширяется и сжимается прямо там, за стеклом динамика, и я вдруг поняла: это не человек так дышит. Или не только человек.

И это было страшнее любого крика.

Отец медленно опустил трубку. Рука тряслась так, что телефон трижды стукнул по столу, прежде чем затихнуть. Удары глухие, тяжёлые — как удары молотка по крышке гроба.

— Мун, — выдохнул он. — Виктор Мун.

Это имя упало в комнату, как камень в стоячую воду. Круги пошли по стенам, по потолку, по моей грудной клетке. В нашем кругу о Викторе Муне не говорили вслух. О нём молчали, когда он проходил мимо. Он не вёл бизнес — он захватывал. Хищник, который не спрашивает, а берёт. Забирает. Ломает. Его имя произносили шёпотом и оглядывались через плечо, даже если плечо было укрыто бронестеклом и охраной.

— Что ему нужно? Мы же просто транспортная компания, — мой голос прозвучал тонко и жалко. — Обычные перевозки.

— Обычные? — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее его молчания. Она шла не от губ — от куда-то изнутри, где уже всё разорвалось и кровоточило. — Я двадцать лет не давал ему маршруты. Двадцать лет говорил «нет», Алина. Думал, что это называется «принципы». Думал, что я сильный. Правильный. А он просто ждал, — отец смотрел в пустоту, сквозь меня, сквозь камин, сквозь эту ночь. — Дождался. Перекрыл всё. До копейки. Я банкрот, дочка. Пустой.