Заноза для фараона, или Проклятье Древнего Египта

Глава 6

Сети I, великий фараон, возвращается в Фивы после победоносного похода в Нубию. Дворец замер в почтительном трепете. Даже вечно суетливый Бастет отложил свои папирусы и с важным видом уселся на специальной подушке в тронном зале.

Хекет-Мут, оторвавшись от своих трав и магии, суетливо поправляла на девушках одежды.

- Стойте прямо! Не смотрите ему прямо в глаза! И ради Бастет, не говорите ничего, пока вас не спросят! – шептала она, нервно поправляя Лере прядь волос.

Соня и Лера стояли в ряду прочей дворцовой обслуги и особых гостей.

Широкие, тяжелые двери открываются, и в зал входит Сети I. Зал замер, затаив дыхание.

Он не был гигантом, но в нем чувствовалась спокойная, гранитная мощь. Его лицо, обрамленное ритуальной бородкой, было непроницаемо, но глаза, острые и темные, мгновенно оценивали все вокруг. Рядом с ним, чуть сзади, стоял другой человек.

Жрец, и он же воевода. Лет тридцати, высокий, с телом, высеченным из темного дерева, в простой белой одежде, но через плечо у него была перекинута шкура леопарда – знак воинской доблести. Его лицо было строгим, с резкими чертами и холодными, светло-карими глазами, которые смотрели на мир без тени любопытства или одобрения.

Это был Птахмес, один из военачальников и верховный жрец в Фивах.

Фараон обменялся с несколькими тихими словами с ним, кивнул Рамсесу, который стоял, выпрямившись, с сияющими от гордости лицом. Затем взгляд Сети I скользнул по свите и остановился на двух непривычных фигурах.

- А это что за цветы, не виданные мной в садах Египта? – спросил он ровным, глубоким голосом, указывая подбородком на Леру и Соню.

Хекет-Мут тут же вытолкнула их вперед, кланяясь.

- О, Повелитель Двух Земель, да живет он вечно! Это гости, случайные путники из очень далеких земель. Они находятся под моим личным… и инспектора Бастета наблюдением. Их имена Лера и Соня.

- Гости, - повторил Сети I, изучающе глядя на девушек. Его взгляд был тяжелым, как гиря. – Из каких вы земель?

Лера, помня наставления Хекет-Мут, опустила глаза, но ответила четко:

- Из-за великой пустыни на краю света, о Великий фараон. Из страны, где текут иные реки.

- Их речь безупречна, отец, - вступил Рамсес, не в силах удержаться. – Но нравы… дикие. Эта, - он кивнул на Леру, - служит у меня. У нее острый язык.

- Служит? – переспросил Сети I, и в его голосе появилась легкая тень интереса. – И как она служит?

Пока Рамсес подбирал слова, не желая признаваться в мелких пакостях, фараон повернулся к Птахмесу:

- Что скажешь, Птахмес? Эти гости принесут нам благо или смуту?

Жрец-воевода впервые перевел свой ледяной взгляд на девушек. Он осмотрел их с ног до головы – не как мужчина, а как оценивающий неизвестный вид насекомого.

- Их аура странна, - произнес он, наконец. Его голос был низким, монотонным, лишенным всякой эмоции. – Она не та, что наша. Они как… белые вороны в стае черных. Не опасны, но могут привлечь внимание шакалов.

Соня, которая до этого момента молчала, закусив губу, не выдержала:

- Мы не вороны! – вырвалось у нее. – Мы такие же, как и вы, только из… другой страны.

Все замерли. Перебивать жреца, да еще и Птахмеса, было неслыханной дерзостью. Хекет-Мут побледнела, обычно болтливая, она лишь беспомощно заморгала. Бастет прошипел что-то неодобрительно про нарушение протокола. Рамсес с интересом покосился на Соню.

Птахмес медленно повернул голову к Соне. Казалось, он впервые действительно увидел ее. Его лицо не изменилось. Ни один мускул не дернулся на его красивом лице.

- Твое возражение подтверждает мою мысль. – Сказал он все с тем же ледяным тоном. – Легкомыслие и отсутствие сдержанности. Признак пустой головы, в которой ветер заносит любой сор.

Рамсес скрыл улыбку за кашлем.

- Ой, что же сейчас будет, - только успела подумать Лера.

Соня вспыхнула.

- А ваша голова, видимо, так плотно набита… э-э-э… правилами и энергиями, что для легкомыслия там места не осталось! Вам бы хоть раз улыбнуться, а то лицо, как у сфинкса, которому на хвост наступили.

В зале ахнули. Даже невозмутимый Сети I слегка приподнял бровь. Птахмес же просто продолжил смотреть на нее, и в его глазах, казалось, на мгновение промелькнуло что-то вроде гнева. Он, видимо, не привык, чтобы его оскорбляли в лицо, да еще и в присутствии всей элиты дворца.

- Соня, прекрати! – шикнула на нее Лера. – Что ты делаешь? Ты хочешь нас погубить окончательно? Сейчас же замолчи!

- Не я первая начала, - обиженно пробормотала девушка.

- Энергия твоего гнева беспорядочна и расточительна, - продолжил Птахмес. – О, а ваша энергия… - парировала Соня, Лера тихо стонала внутри.

Хекет-Мут выглядела так, будто готова провалиться сквозь пол, лишь бы не присутствовать при все этом. Рамсес едва сдерживал смех, прикрыв рот рукой. Даже Бастет перестал ворчать и с интересом наблюдал за дуэлью.

Фараон Сети I поднял руку, и мгновенно воцарилась тишина.

- Довольно, - сказал он спокойно. – Птахмес, они под наблюдением Хекет-Мут. Пусть остаются. Их происхождение…. Во всем нужно разобраться. А ты, - он посмотрел на Соню, - будешь помогать на кухне. – Бастет разочарованно выдохнул, как бы говоря: «Знали бы вы…». - Твоя энергия пусть направляется в полезное русло. И научись сдержанности у Птахмеса.

Соня покорно опустила голову.

Затем он обратился к Лере:

- А ты служи и дальше у моего сына. Помогай ему с папирусами.

Рамсес довольно кивнул, бросив на Леру взгляд, полный нового, более серьезного интереса.

Птахмес, не сказав больше ни слова, повернулся и последовал за удаляющимся Сети I. На прощанье он бросил на Соню еще один бесстрастный взгляд.

Когда они ушли, Соня выдохнула и обернулась к Лере.

- Фуух, - выдыхает, - ну и характер! Каменный истукан с голосом надгробной плиты! Кажется, теперь и у меня есть личный враг в лице этой сухой, бесчувственной мумии. Ну, ничего, я научу эту мумию улыбаться.

Лера посмотрела на дверь, куда ушел Птахмес, потом на сияющего Рамсеса.

- Мне кажется, мы только что перешли из ситкома в политический триллер с элементами мистики. – Прошептала она.

Хекет-Мут, пришедшая в себя, схватила их обеих за руки.

- Девочки, девочки… С Птахмесом шутки плохи. Он… он как скала. Волны о него разбиваются, а ему все равно. Лучше держаться от него подальше.

- Вот зачем тебе нужно было вступать с ним в спор? – с укором спросила Лера.

- Он же меня за пустоголовую ветреницу принял! – возмущенно воскликнула Соня.

- И это было не далеко от истины.

Соня промолчала. Впрочем, она и сама понимала, что перегнула палку. Но было уже поздно. Стычка произошла. Между легкомысленной, жизнерадостной Соней и абсолютно серьезным, железным жрецом Птахмесом уже завязалась странная, немая война.

***

Жара в Фивах стояла такая, что даже воздух над белокаменными стенами дворца дрожал, словно испуганный ягненок. Сам дворец, обычно бурлящий тихой, размеренной жизнью, в этот полдень погрузился в сонливую апатию. Даже пальмы во внутреннем саду поникли, и Бастет, вместо того чтобы ворчливо обходить владения, лежал распластанный на прохладном полу библиотеки, изредка пошевеливая кончиком хвоста.

Именно в этой библиотеке, где тень была гуще и пахло тайной, Хекет-Мут совершила открытие. Перебирая свитки не из-за любви к порядку, а потому что искала рецепт против плесени, она наткнулась на потрепанный кожаный футляр. Внутри лежал папирус.

- «Заклинание Осириса для узрения Иного Лика Мира», - прочла она вслух.

Текст был написан таким витиеватым архаичным языком и почерк был таким старым, что даже ведьма морщила лоб.

- О проводах меж Временем, что зыбки, как вода… - пробормотала Хекет-Мут, и ее глаза тотчас загорелись азартом охотника. – Заклинание! Настоящее, древнее, для открытия врат в иные дни! Ингредиенты… Слеза крокодила под полной луной, песчинка из-под сфинкса в час рассвета, уголь от костра, что горел три дня и три ночи…»

Ведьма схватилась за голову. Это был не квест, это был адский кроссворд.

- Слеза крокодила… Где же раздобыть плачущего крокодила? И кто его вообще расстроит?

Тем временем Бастет, томимый скукой, решил снизойти до общения с девушками. Он нашел их в тенистой галерее, где Лера пыталась читать, а Соня рисовала углем на стене карикатуру на Птахмеса с надписью «Бог Самодовольства».

- Вы все еще здесь, - констатировал кот, усаживаясь. – Не сбежали, не растворились в воздухе. Скучно.

- Мы бы и рады, - вздохнула Соня. – Но чудо так просто не происходит, к сожалению.

- Чудо, говоришь? – Бастет прищурился. – Забавное слово. Я вот помню одно чудо… с моей говорящей жизнью. Проклятие того колдуна….

- Да, точно! – глаза Сони вспыхнули любопытством. – Расскажи нам, почему ты такой. Ведь ты единственный в своем роде говорящий кот!

Лере тоже стало любопытно, и она, отложив папирус в сторону, с интересом взглянула на кота.

- Ну что ж, - Бастет садится на кресло, девушки рассаживаются возле него на пол. – Вы думаете, я родился таким - мудрым, красноречивым и обремененным тяжким бременем знаний? О, нет. Все началось с чудовищной несправедливости, вопиющей человеческой неблагодарности и, что уж греха таить, с небольшой дозы моего юношеского любопытства. Сидел бы я сейчас на пальме, ловил птичек, если бы не Он. Аменхотеп. Злой колдун.

Немного помолчав, продолжил:

- Представьте, жаркий день, даже жарче, чем сейчас. А его лачуга на окраине Фив. Боги! Этот запах! Смесь потухшего яйца, сушеных жаб и человеческого пота. Безумие, а не дом. И вот помню, Аменхотеп копошится в мешке, что-то бормочет, потом склянки переставляет… А я был молод, полон сил… и блох, честно говоря… В общем, в этот роковой день он варил свое великое зелье. Сидит, уставился в котел, где булькала субстанция цвета запоздалого раскаяния и пахла, как сандалия местного рыбака. Бормочет заклинание… А мне скучно, хочется поговорить, узнать, что к чему. Подошел, сел рядом и говорю: «Мяу-ррр-мяяяу».

Лера и Соня не сдержались и издали смешок. Бастет взглянул на них строго и продолжил:

- На кошачьем это означало: «Дружище, а что ты делаешь? А ты уверен в ингредиентах?». Пахло так, будто это не зелье бессмертия, а средство от тараканов или ближайших соседей. Аменхотеп даже не обратил на меня внимание. Продолжает колдовать. Добавляет толченый изумруд. Зелье шипит зловеще и приобретает бледный, непривлекательный оттенок. А я в свою очередь продолжаю: «Мяу-ррр-мяяяу». И что делает он? Он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи! Ну, я и разозлился. Неуважение к коту – это уже слишком. И я принял судьбоносное решение. Пока он, зажмурившись, выводил последние слова заклинания, я, с грацией падающей звезды, и с грохотом опрокинутых пузырьков, прыгнул на стол. Лапой – шлеп! И отправил злосчастный бутон лотоса прямиком в его зловонный котел. Совершенно случайно, понимаете? А он не понял… Что началось! Зелье зашипело, забулькало, выстрелило зеленым дымком прямо в лицо Аменхотепу. Он откашлялся, глаза у него стали круглыми, как блюдца, и полными самой черной ярости. Он увидел меня, сидящего среди руин его лаборатории с видом полного невинного торжества. «Вот, - думал я, - теперь хоть запах не такой едкий». В общем, жду благодарности. Но нет. Вместо благодарности он вскочил, трясясь от гнева, и закричал что-то вроде: «Ах ты, хвостатый вредитель! Что б тебя…». Что он говорил дальше… э-э-э… цензура. Колдун ткнул в меня пальцем. Меня окутала странная, щекотная энергия. И… о ужас. Я открыл пасть, чтобы высказать ему все, что думаю об его манерах и ведьмовских талантах, и вместо привычного «Мяу!» из меня вырвалось четкое, ясное, полное сарказма человеческое слово: «Неблагодарный!» Мы оба замерли. Он – в шоке от того, что проклятие сработало. Я – в ужасе от того, что произнес. Потом я попробовал снова: «Мя… Молоко скисло от твоего дыхания». Но вместо очередной вспышки гнева, колдун Аменхотеп побледнел, потом покраснел, схватился за сердце и зашатался. Рухнул прямо в лужу от разлитого зелья вечной молодости, которое, как выяснилось, было просто слабительным чудовищной силы. Умер от обиды и расстройства желудка.