Заноза для фараона, или Проклятье Древнего Египта

Глава 9

Бастет вломился в покои девушек с таким видом, будто за ним гнался сам Аменхотеп. Его шерсть была слегка взъерошена, что у кота-советника случалось крайне редко.

- Плохие новости, - начал он, не тратя времени на приветствия. – Я только что говорил с Птахмесом. Уголь от этого костра… исчез. Похищен, потерян или просто рассыпался в пыль за тысячу лет. Его нет.

Соня, только что с гордостью укладывавшая шкатулку с песчинкой, упала духом.

- Что? Значит, все зря?

- Не совсем, - прошептал кот, подбираясь ближе. – Есть альтернатива. Нужно разжечь новый костер по тому же рецепту: от удара молнии в священную акацию и поддерживать его три дня и три ночи. После чего собрать пепел. Птахмес, как главный хранитель ритуалов, знает место, где еще растут потомки той самой акации, и готов… возглавить экспедицию.

- Ура! – автоматически воскликнула Соня, но тут же насторожилась. – Подожди. Он готов? Сам? Добровольно?

- Именно это меня и смущает, - признался Бастет, нервно поддергивая усом. – Он сказал это со своим обычным выражением лица, как будто объявляет о казни. И добавил: «И эта… ветреная тварь отправится со мной. Так надо». На мой вопрос «зачем?» он лишь посмотрел на меня так, будто я спросил, зачем небу быть синим. «Так надо. Чтобы следить. Чтобы она не натворила бед в мое отсутствие». Слабая отговорка. У дворца полно стражников, которые с радостью запрут тебя в кладовой на три дня.

- Значит, это ловушка, - мрачно заключила Лера. – Он хочет заманить тебя в пустыню и… я даже не знаю что. Предать суду джиннов? Оставить связанной у муравейника?

- Нет, - задумчиво сказал Бастет. – Если бы он хотел от тебя избавиться, у него были способы проще. Тут что-то другое. Что-то… ритуальное. Или личное. В любом случае, отказываться нельзя. Это наш единственный шанс.

На следующее утро у ворот дворца стояла непривычно скромная караванная группа: Птахмес на стройном белом коне, Соня – на более покладистой серой лошади, и четверо угрюмых стражников с припасами и дровами на двух вьючных животных.

Птахмес был облачен не в парадные одежды, а в простой дорожный плащ и головной убор, защищавший от солнца. Он не удостоил Соню ни взгляда, ни слова, просто кивнул, давая сигнал к выступлению.

Путь лежал в пустынные холмы за Фивами, к заброшенному святилищу, где, по словам Птахмеса, росла та самая акация.

Первые часы прошли в гробовом молчании, нарушаемом лишь скрипом седел, шуршанием песка под копытами и тяжелым дыханием стражников. Солнце жарило немилосердно.

К полудню Соня не выдержала.

- Зачем вы берете меня с собой? Вы сказали «так надо»? Что имели в виду?

Птахмес, не оборачиваясь, произнес:

- Огонь должен гореть непрерывно. Кто-то должен следить. Я буду совершать необходимые ритуалы и медитировать. Стража будет охранять периметр. Кто-то должен подкладывать дрова, не давая пламени угаснуть. Это… простая, монотонная работа, не требующая ума. Ты идеально подходишь.

- О, спасибо за комплимент! – фыркнула Соня. – Значит, я кочегар при великом жреце?

- Если хочешь так это называть. – В его голове прозвучало привычное презрение, но без обычной ядовитости. Будто он констатировал факт: вода мокрая, песок сыпучий, Соня – кочегар.

К вечеру они достигли места. Это была каменная чаша среди холмов, в центре которой росло чахлое, кривое деревце акации. Рядом – полуразрушенный каменный алтарь. Место дышало древностью и забвением.

Птахмес, с неожиданной ловкостью слезший с коня, сразу приступил к делу. Он очистил алтарь, разметил круг и приказал сложить костер из принесенных дров особой пирамидальной формы. Стража разбила лагерь в отдалении. Соня, с интересом наблюдая, невольно отметила его уверенные, точные движения. Он знал свое дело.

- А где же молния? – поинтересовалась она, глядя на безоблачное вечернее небо.

- Она придет, - коротко ответил Птахмес, - когда будет готова. Разожги маленький огонь для приготовления пищи. Главный костер не трогай.

Ночь опустилась, холодная и звездная. Молнии не было. Прошел весь следующий день. Напряжение росло. Соня, томясь от безделья, начала расспрашивать стражников об их службе, семье, детях. К ее удивлению, те, видя, что жрец не запрещает, стали понемногу отвечать. Птахмес же почти все время проводил в молчаливой медитации у алтаря, лишь изредка бросая на Соню нечитаемые взгляды.

На исходе вторых суток Соня, отчаявшись, сидела у своего маленького костра, когда в ней неожиданно подошел Птахмес.

- Ты спросила, зачем ты здесь, - сказал он непривычно тихим голосом, глядя не на нее, а на звезды. – Огонь… особенно такой… капризен. Ему нужна не только древесина. Ему нужна… энергия. Противоречивая. Хаотичная. Живая. Та, что нарушает порядок. Мои молитвы – это структура, призыв. Но нужна искра другого рода. Твое присутствие, твое… раздражение, твой беспорядок – это та самая искра. – Он наконец посмотрел на нее, и в его глазах не было ненависти. Была усталая, неохотная признательность.

Прежде чем она успела что-то ответить, на горизонте забушевала гроза. Темная туча накрыла звезды. И когда Птахмес воспев древний гимн, поднес к вершине костра особый бронзовый жезл, в него ударила слепящая, огнетушительная молния. Сухие дрова с ревом вспыхнули ярким, почти белым пламенем.

- Теперь, - обернулся к ней Птахмес, и его лицо в свете огня было суровым, но без прежней неприязни, - твоя очередь. Три дня и три ночи. Подкладывай. Не дай ему угаснуть.

И Соня, забыв про усталость и обиды, встала у разгорающегося костра. Она была частью ритуала. Не ошибкой, не помехой, а необходимой частью. И это осознание грело сильнее любого пламени. А Птахмес, сев по другую сторону огня, начал свою долгую медитацию, изредка бросая взгляд через пляшущие языки пламени на сосредоточенное лицо девушки, которая вдруг перестала быть для него просто «ветреной тварью».

***