Запах что я потеряла

Глава 1. Я в порядке. - О доме, где больше не пахнет кофе

Запах кофе исчез на четвёртый день.

Мари поняла это утром, когда остановилась на пороге кухни и не вдохнула — а попыталась. Воздух был плоским. Ни корицы, ни лёгкой горечи пережжённого сахара, которую мама называла «карамельным акцентом», а папа — «опять ты сожгла». Ничего. Только пыль и запах старых газет, которые отец теперь не выбрасывал, а складывал в углу, потому что «может, пригодятся».

Четыре дня.

Четыре дня назад они вернулись из больницы. Мари помнила это урывками, как дёрганый фильм, склеенный из обрывков плёнки. Врач что-то говорил. Отец подписывал бумаги. Кто-то сунул ей в руку стаканчик с водой. Она не пила, просто держала, пока вода не стала тёплой, а стаканчик не смялся в кулаке.

Четыре дня — и запах ушёл. Он держался какое-то время, как будто сам не мог поверить, что хозяйки больше нет, и по инерции наполнял дом каждое утро. А на четвёртый день сдался.

Мари стояла в дверях кухни и думала: вот так это выглядит. Так выглядит мир, в котором больше нет мамы. Он не рушится. Он не взрывается. Он просто выдыхается, как старая подушка.

— Ты сегодня в школу? — спросил отец.

Он сидел на своём обычном месте у окна. Перед ним стояла кружка — пустая. Четвёртый день пустая. Он не включал кофемашину. Может, не знал, какую кнопку нажимать. Может, просто не хотел.

— В школу, — сказала Мари.

Она не спросила, пойдёт ли он на работу. Ответ был известен. Он не ходил на работу с того самого дня. Мари не знала, взял ли он отпуск, или его уволили, или просто перестали ждать. Отец теперь существовал в отдельном часовом поясе — в том, где не было нужды выходить из дома.

Она налила воды из-под крана. Выпила стоя. Окно выходило на улицу, которая выглядела так же, как вчера, и неделю назад, и месяц. Серые пятиэтажки. Голые деревья. Машина соседа, которая вечно не заводилась с первого раза. Всё то же. Но не то.

У мамы была теория. Она говорила: «Смотри на мир так, будто видишь его в первый и в последний раз одновременно». Мари тогда закатывала глаза — ей было пятнадцать, и философия матери казалась ей слащавой ерундой. Но теперь она стояла и смотрела на серую улицу, и впервые подумала: а что бы я увидела, если бы видела в последний раз?

Честно?

Ничего особенного.

И от этого становилось ещё хуже. Мама бы расстроилась.

— Она говорила, звонили из школы, — сказал отец. — Твоя… как её. Классная.

— Елена Викторовна.

— Да. Она передаёт… ну, это самое.

— Соболезнования, — сказала Мари ровно, без интонации.

— Да. Их.

Повисла пауза. Не напряжённая — пустая. Такие паузы теперь случались всё чаще. Как будто они оба стояли с вёслами в лодке, которая не плыла, а просто дрейфовала в тумане.

— Я пойду, — сказала Мари.

— Тебе собрать завтрак?

— Я не голодна.

— Всё равно надо есть.

— Я поем в школе.

В школе она не ела. Но это была ложь, которая устраивала обоих.

Мари взяла рюкзак, накинула куртку и вышла, не обернувшись. Она не могла оборачиваться. Потому что каждый раз, когда она видела отца в этой кухне, с этой кружкой, в этом сером свете, ей хотелось то ли закричать, то ли заплакать. А она не могла себе позволить ни того ни другого. Кто-то должен был держаться. Раз отец не мог — значит, она.

В школе пахло иначе. Мокрой листвой с улицы, хлоркой из туалетов, чьим-то сладким парфюмом, который бил в нос уже на входе. Этот запах был живым, и Мари почти возненавидела его за это.

Она прошла через холл, глядя прямо перед собой. Не потому, что боялась встретиться с кем-то взглядом, — она просто не хотела тратить силы на то, чтобы притворяться.

Одноклассники расступались. Это было почти комично: как будто она шла с невидимым мечом в руке, и никто не решался подойти ближе. Мари замечала краем глаза их лица — сжатые, напряжённые, с этим особенным выражением, которое появляется у людей, когда они видят чужое горе и не знают, куда его деть.

— Привет, — сказал кто-то.

Мари кивнула, не останавливаясь.

— Мари, мы…

Не договорили. Она прошла мимо. Не из злости — из экономии. Каждое «как ты?» стоило ей столько, сколько она не могла себе позволить.

На втором этаже её догнала Лиза. Когда-то они сидели за одной партой, ещё в средних классах, но потом Лиза пересела ближе к окну, к другой компании, и общение свелось к дежурным «привет-пока». Но сегодня Лиза почему-то оказалась рядом.

— Я хотела сказать… — начала она, пристраиваясь к шагу Мари.

— Не надо.

— Нет, правда. Я хотела сказать, что это ужасно несправедливо.

Мари остановилась и впервые за день посмотрела на кого-то прямо.

У Лизы было странное лицо — искреннее, но какое-то слишком приготовленное, как будто она репетировала этот разговор перед зеркалом. Глаза влажные, но не плакала. Губы поджаты, но не от злости. Она хотела что-то дать Мари — только непонятно, что именно.

— Справедливости вообще нет, — сказала Мари. — Это оксюморон.

— Что?

— Оксюморон. Сочетание несочетаемого. Как «живой труп». Или «справедливый мир».

Лиза моргнула. Она явно не ожидала, что разговор пойдёт в эту сторону.

— Ты всегда была странной, — сказала она тихо.

— Да, — согласилась Мари. — Наверное.

И пошла дальше. Оставлять последнее слово за собой было единственной роскошью, которую она могла себе позволить.

Первый урок — история.

Мари сидела за последней партой, положив голову на руку, и смотрела в окно. За окном ничего не происходило: облака ползли медленно, ветки покачивались, ворона сидела на проводах и, кажется, тоже скучала. Мари любила смотреть на птиц. У них была простая жизнь: найди еду, не умри, спой песню. Никаких похорон.

Елена Викторовна что-то рассказывала про античную Грецию. Мари слышала обрывки: «…культ мёртвых занимал центральное место…», «…греки боялись, что душа не найдёт покоя, если тело не будет похоронено должным образом…», «…Харон перевозил души через реку Стикс…»