Запах мимозы и бензина

Пролог.

У Москвы есть свой запах.

Для тех, кто смотрит на неё сквозь панорамные окна высоток Пресни, он почти неуловим — стерильный, прохладный, как воздух в дорогом бутике после ночной уборки. Кашемир, который никогда не знал обычной стирки. Редкие голландские цветы, доставленные ещё до рассвета. Здесь пахнет успехом — выверенным, отфильтрованным, безопасным. Ни капли пота. Ни намёка на усталость. Ни одной молекулы настоящей, живой жизни.

Диана Егорова дышала этим воздухом восемнадцать лет. Она уже знала каждую ноту наизусть. И всё равно — задыхалась.

Сегодня она стояла у огромного окна своей спальни на двадцать четвёртом этаже, прижавшись лбом к холодному стеклу. Холод мгновенно обжёг кожу, пробежал вниз по шее, по ключицам, заставив соски болезненно затвердеть под тонкой тканью майки. Диана закрыла глаза и глубоко вдохнула. Стерильный воздух скользнул в лёгкие, но внутри, под рёбрами, что-то сжималось, царапало, требовало другого — сырого, грубого, настоящего.

Где-то за кольцевой, там, где небо становится ниже, а окна — мутнее, у Москвы был совсем другой запах. Запах Капотни.

Густой, тяжёлый, бьющий в нос с первого вдоха. Дождь, смешанный с пылью промзон. Сизый дым дешёвого табака. Мазут, въевшийся в кожу так глубоко, что его не отмыть никаким ароматным гелем. И ещё — запах мужчины, который не прячется за дорогим парфюмом.

Этот запах принадлежал ему.

Ренату Каримову.

Они столкнулись сегодня утром в коридоре лицея № 1514.

Он стоял, прислонившись плечом к шершавой стене, и курил — нагло, прямо в здании. От него пахло холодным ветром, старой кожей куртки и чем-то терпким, мужским: табаком, машинным маслом, тёплым телом. Когда он прошёл мимо и намеренно задел её плечом, Диана почувствовала жар его тела. Это короткое касание обожгло её до самого низа живота. Дыхание сбилось. Между ног мгновенно стало горячо и влажно — трусики промокли за считанные секунды.

С того момента она не могла думать ни о чём другом.

Теперь, прижимаясь лбом к холодному стеклу, Диана снова и снова вспоминала его запах и это обжигающее касание. Она провела ладонью по своему животу и ниже, чувствуя, как кожа под пальцами горит. Сердце колотилось неровно. Клитор пульсировал, требуя внимания. Она сжала бёдра, но это только усилило сладкую, тянущую боль между ног.

«Я задыхаюсь», — подумала она, и эта мысль была одновременно пугающей и невыносимо возбуждающей.

Она представила, как он прижимает её к стене в том коридоре, как его грубая рука задирает юбку, как он грубо проверяет пальцами, насколько она уже мокрая для него. От этой фантазии новая волна влаги вытекла из неё, пропитывая тонкие трусики.

Где-то там, в своей маленькой квартире в Капотне, Ренат, наверное, тоже не спал. Стоял на балконе, курил и думал о девушке в кашемире, которая посмотрела на него так, будто хотела, чтобы он её сломал.

Два разных запаха. Два разных мира.

И тонкая, дрожащая нить между ними уже начала натягиваться — горячая, опасная, пропитанная желанием.

Диана отстранилась от окна. По спине пробежала мелкая дрожь. Она знала: сегодня ночью она не сможет уснуть, пока не снимет это напряжение. И когда она будет это делать, она будет думать только о нём — о его запахе, о его голосе, о том, как сильно хочет почувствовать его внутри себя.

Москва продолжала дышать вокруг неё — стерильная наверху и живая, грубая, настоящая внизу.

А Диана впервые за очень долгое время хотела вдохнуть полной грудью… даже если этот вдох обожжёт её изнутри.