Запах сосновой смолы.Вторая жизнь.

Глава 1

Боль не была чувством. Она стала моим новым телом, плотным и осязаемым, как панцирь, который врос в кожу и ломал кости при каждом движении. Сначала я услышала свой пульс — тяжелый, липкий ритм, отдававшийся в висках глухими ударами кувалды по мокрому бетону. Потом пришел холод. Он просачивался сквозь поры, вымораживал остатки тепла в животе, заставлял пальцы на руках превращаться в ледяные крошечные палочки, которые я не могла даже согнуть.

Я попыталась вздохнуть, и мир внутри меня взорвался тысячью острых игл. Каждое ребро отозвалось сухим, протестующим хрустом. Легкие казались наполненными не воздухом, а битым стеклом — мелким, раскаленным, жадным до моей крови. Я захлебнулась тихим, надрывным звуком, который даже не был стоном. Это был хрип существа, которое еще не поняло, что оно всё еще живо.

Глаза открылись не сразу. Веки словно склеили густым дегтем. Когда мне наконец удалось разомкнуть их, зрение подвело: всё плыло, двоилось, закручивалось в серый, грязный водоворот.

Я лежала на чем-то жестком. Спина чувствовала каждую неровность досок, прикрытых тонким, колючим слоем старой шерсти. Над головой проплывали темные пятна — массивные балки, закопченные временем и дымом. Пахло странно. Этот запах был густым, как патока, и обволакивал меня, пробиваясь даже сквозь вонь засохшей крови и сырости. Сосновая смола. Горькая, терпкая, первобытная. И еще — запах старой овчины и сухих трав, от которых чесалось в носу.

— Живая, значит, — раздался голос.

Он не был ласковым. Низкий, рокочущий, похожий на звук оползня в горах, этот голос заставил меня вздрогнуть. И эта судорога отозвалась такой вспышкой боли в затылке, что небо перед глазами почернело.

Я замерла, вцепившись пальцами в край колючего одеяла. Повернула голову — медленно, на миллиметр в секунду. В углу, у печи, где плясали тусклые, оранжевые тени, сидел человек. Сначала мне показалось, что это часть самой хижины, какой-то оживший пень или глыба камня. Огромный. Плечи такие широкие, что они, казалось, подпирали низкий потолок. Копна темных, спутанных волос, в которых застряли щепки и сосновые иглы.

Он поднялся, и я инстинктивно вжалась в матрас. Страх был единственным, что я вспомнила. Он пришел из темноты, из того провала, где скрывалось моё прошлое. Мужчина. Опасность. Удар.

Моё тело помнило это лучше, чем мой разум. Оно сжалось в комок, игнорируя сломанные ребра. Я хотела закричать, спросить, кто он и что собирается со мной сделать, но горло было сожжено. Вместо слов из меня вырвался лишь жалкий, свистящий выдох.

Он подошел ближе. Шаги его были тяжелыми, но удивительно тихими для такого массива плоти. В неверном свете огня я увидела его лицо. Суровое, словно вытесанное топором из мореного дуба. Глубокие борозды у рта, тяжелая челюсть, заросшая густой щетиной. Но страшнее всего был его взгляд. Один глаз, темный и пронзительный, смотрел на меня с какой-то усталой брезгливостью. Второй был скрыт длинной косой челкой, под которой угадывался рваный, белый шрам, уходящий глубоко под волосы.

Палач. Эта мысль обожгла меня холодом. Он пришел закончить то, что начали те, другие.

Мужчина остановился в шаге от топчана. Я видела его руки — огромные ладони с заскорузлыми мозолями, пальцы, испачканные чем-то черным. Он протянул одну из них к моему лицу. Я зажмурилась так сильно, что задрожали челюсти. Ждала удара. Ждала боли, которая оборвет этот затянувшийся кошмар.

Но вместо удара я почувствовала лишь мимолетное касание. Его пальцы, горячие и шершавые, как кора дерева, на мгновение прижались к моему лбу.

— Лихорадка спала, — бросил он.

Он отошел к столу, на котором стояла тусклая лампа и какие-то плошки. Я заставила себя дышать. Мелко, осторожно. Каждый вдох — победа. Мой разум лихорадочно цеплялся за детали, пытаясь выстроить хоть какую-то логическую цепочку. Где я? Кто этот человек? И, самое главное... кто я?

Я попыталась произнести свое имя. Внутри возникла пустота. Огромная, гулкая комната без дверей и окон. Я искала в ней хоть что-то: лицо матери, номер телефона, название улицы, цвет своих стен. Ничего. Только черная, вязкая тишина. Паника накрыла меня горячей волной, вышибая остатки сил. Я не знала, сколько мне лет, замужем ли я, есть ли у меня дети. Я была никем. Просто куском изломанного мяса в чужой лесной хижине.

Мужчина вернулся. В руках у него была тяжелая кружка, от которой шел пар. Пахло горько, какими-то кореньями и болотом.

— Пей, — он сел на край топчана, и доски под его весом предупреждающе заскрипели.

Я покачала головой, плотнее сжав губы.

— Пей, говорю. Ты три дня в бреду выла. Если хочешь подохнуть — ползи обратно в овраг, я мешать не стану. А если нет — глотай.

Он просунул свою огромную ладонь мне под затылок. Я вскрикнула от боли — шея словно была сделана из раскаленного металла. Он не обратил на мой крик никакого внимания. Приподнял мою голову, удерживая её так же уверенно и жестко, как удерживают бревно. Прижал край кружки к моим губам.

Жидкость оказалась обжигающей и невыносимо горькой. Я поперхнулась, капли потекли по подбородку, пачкая и без того грязную рубашку. Но он не отстранился.

— Пей.

Я сделала один глоток, второй. В животе медленно начал разгораться огонек. Горло смягчилось. Я посмотрела на него в упор, пытаясь найти в его единственном глазу хоть каплю сочувствия. Но там была только глухая, беспросветная усталость человека, который привык быть один.

— Где я? — мой голос напомнил мне шелест сухой травы под ногами.

— В лесу. На кордоне, — он убрал руку, и моя голова упала обратно на жесткий валик. — Можешь называть это место «краем света». Сюда городские не забредают.

— Вы... вы спасли меня?

Он усмехнулся. Это была не добрая улыбка. Уголок его губ едва заметно дернулся вверх, обнажая крепкие зубы.

— Я тебя нашел. Это разные вещи. Ты лежала в овраге, на самой границе моего участка. Весь склон собой перепахала, пока ползла. Думал, зверь какой раненый, хотел пристрелить, чтоб не мучился. А оказалась ты.