Запах сумерек над Версалем

Глава 1. Атлас и порох

Считаю шаги. Стук каблуков по каменной лестнице поднимается снизу. Отец идёт ко мне. Каждое утро одно и то же: сначала скрип половицы в гостиной, потом пауза — переводит дух на первой площадке, потом ещё три пролёта. Сегодня шаги быстрее обычного. Значит, новости. И почти наверняка плохие.

Зеркало напротив кровати показывает девушку в ночной сорочке из жёлтого ситца. Ткань тонкая, протёртая на локтях, но так приятно холодит плечи. Волосы распущены, падают на подушку тяжёлой волной, почти до талии. Говорят, в таких прядях может запутаться всадник. Не проверяла, но звучит красиво. Провожу рукой — скользят, живые, тёплые. Мой секрет. Моя гордость. Единственное богатство, которое у меня никто не отнимет.

Открываю ставни. Версаль за окном серый, как мышь. Раннее утро не разогнало туман. Над королевским дворцом низко висят тучи — будто кто-то разложил вату на шпилях. Птицы кричат где-то в садах. Вдыхаю прохладный воздух. Пахнет мокрой листвой и дальним дымом.

Сейчас отец войдёт. Это знаю каждой клеткой. Чувствую лестницу, по которой поднимается, каждую ступеньку. Замер на секунду — поправил кружево на манжетах. Сделал ещё два шага. Тень промелькнула под дверью.

Отец входит без стука. Уже одет — камзол с чужого плеча, но кружево на манжетах настоящее, последнее, что осталось от деда. Манжеты тяжёлые, с вышивкой. Помню, как бабушка гладила их руками, приговаривала: «Это наша кровь, Мадлен. Никогда не продавай кровь». Продали почти всё. Остались только кружева. Граф де Монтран выглядит человеком, который проиграл в карты собственную молодость. Вижу это по его глазам: в них плещется надежда — липкая, болезненная, опасная. Такая надежда всегда сулит беду.

— Мадлен, — говорит он, и голос мягкий, просительный. Тот самый, которым просил у меня последние материны серьги.

Сразу понимаю: сейчас начнётся.

— Я слушаю, отец.

— Герцог согласен.

Слова падают в комнату, и помещение становится тесным. Стены будто сдвигаются, потолок опускается. Герцог де Монморанси. Пробую имя на вкус. Горько, как полынь. Ему под шестьдесят. Меняет любовниц каждую луну. Прошлая, говорят, бросилась в Сену прямо из его кареты. Не хочу знать, правда ли это. Перевожу дыхание. Грудная клетка сжимается, будто верёвкой обвязали. Закрываю окно — слишком свежо для такого разговора. Или душно. Не разобрать.

— Согласен на что? — спрашиваю, хотя всё поняла с первого слова.

Отец садится на единственный стул, тот, что без спинки. Дорогой сломался в прошлом году — ножка треснула, когда на него сел наш кредитор. Чинить не на что. Теперь стоит, прислонённый к стене, и скрипит при малейшем движении. Отец скрипит вместе с ним.

— На брак. Вчера ездил в Париж. Герцог ищет жену. Ему нужна родословная. Нам — его деньги. Всё честно.

Всё честно. Повторяю про себя. Слова звучат как «всё кончено». Смотрю на свои руки — бледные, с длинными пальцами, ногти коротко острижены, чтобы удобнее было шить. Эти пальцы могли бы рисовать, или играть на клавесине, или обнимать детей. Вместо этого их возьмёт в свои морщинистые ладони старик. При этой мысли по спине бежит холодок. От живота к горлу поднимается тошнота.

Но не позволяю себе упасть лицом в подушку и завыть. Я дочь обедневшего рода, но не истеричка. Учили другому: держать спину прямой, даже когда внутри всё рассыпается. Улыбаться, когда хочется плакать. Никогда не показывать врагам страхи — пусть думают, что их нет.

Смотрю на отца в упор. Отводит взгляд. Ему стыдно. Вижу это по складке у губ, по тому, как крутит на пальце старое кольцо. Ему должно быть стыдно. Но он всё равно это сделает.

— Когда смотр? — спрашиваю. Голос ровный, как струна.

Отец щурится. Не ожидал спокойствия. Думал, буду кричать, бросаться вещами, умолять. А сижу на кровати, сложив руки на коленях, и гляжу как на чужого.

— Через три недели. В Версале бал в честь одной из принцесс. Герцог представит тебя свету. Подпишем контракт там же.

Три недели. Двадцать один день. Буду считать их, как шаги по лестнице. Каждое утро, каждую ночь, каждую минуту между.

— Хорошо, — говорю.

Отец приподнимает бровь. Удивлён. Растерян. Пожалуй, даже разочарован — не над кем показать власть.

— Ты не будешь спорить?

— А есть смысл?

Молчит. Тишина густая, можно резать ножом. Где-то внизу матушка поёт псалом — тоненько, дрожаще. Слышу каждое слово. «Господь — пастырь мой, я ни в чём не буду нуждаться». Странно, что ещё разбираю слова. Молитвы в нашем доме — единственная музыка.

Отец встаёт. Подходит к двери. Оборачивается.

— Ты у меня умница. Герцог не так плох, как говорят. У него земли, связи. Будешь жить в Париже, в особняке на улице Сент-Оноре. Забудешь про этот чердак.

Про этот чердак, где потолок течёт, а по ночам скребутся мыши. Где зимой окна замерзают изнутри, а летом жарит так, что дышать нечем. Думает, стану скучать по этому месту? Может быть, чуть-чуть. Но не так, как он воображает.

— Спасибо, отец. Ты так заботлив.

Сарказм проходит мимо. Или делает вид, что не слышит. Шаги снова стучат по лестнице — сначала громко, потом тише, потом вовсе затихают внизу.