Запах свежего хлеба и молока

15. Эрих Зуртамский

Эрих Зуртамский

 Увидеть ректора довелось только на следующий день. Он заявил, что мы свою роль на балу выполнили хорошо, что справились и молодцы. Я горячась рассказал, что Лиззи Арчевская – это на самом деле девушка, и ей не место в стенах нашей академии. На что услышал потрясший меня ответ:

 - Зуртамский! Вы меня удивляете! А ещё лучший адепт! Но я вам болше скажу: Лиззи имеет полное право здесь находиться. Именно потому, что мы уже не Мастерские, куда допускались только парни, а Академия, устав переписан. И тот позорный и несовременный пункт, по которому девицы не могли у нас учиться, вычеркнут. После вчерашнего бала император подписал новый Устав, и теперь девушки обладают теми же правами на учёбу, что парни.

 Видя моё потрясение, ректор ухмыльнулся.

 - А то, в каком виде Лиззи решит продолжать учёбу, зависит только от неё. И я бы советовал ей пока сохранить свою тайну, изображая парня, хотя бы до конца учебного года…

***       

 Я просканировал Лиззи, которая предпочла остаться Ларчи, несколько раз, постарался незаметно задеть её за плечо. Кажется, она что-то такое на себя надевала, чтобы скрыть женские формы. Потому, наверное, и плечи её казались непропорциональными.

 В мастерской она стояла у верстака, бряцая чем-то металлическим. Как и много раз до этого, я замер у двери, чтобы девушка не могла меня заметить.  Солнце подсвечивало её сбоку, и изгиб тонкой шеи четко выделялся на ярком сияющем фоне. Опять захотелось уткнуться ей в волосы если не на затылке, то хотя бы за ушком, и вдохнуть её запах, легонько провести пальцем по этой нежной тонкой шее...

 Я создал легчайший магический ветерок, чтобы он донес до меня её сводящий с ума аромат. Вдох, и опять закружилась голова. Захотелось подойти, прижать её к себе спиной, почувствовать какая она изящная, какая горячая, легко прикоснуться губами к её коже, ощутить как её тело легко вздрогнет, отзовётся, сжать в ладонях её грудь, а когда она повернёт ко мне своё лицо с едва приоткрытым от желания ртом, встретить её губы своими, горячо выдохнуть прямо в них…

 Я встряхнулся – передо мной неуклюжий мелкорослый парень, всё, прочь неуместные фантазии. 

 - Ты что, ещё не закончила?

 - Не закончил, - глянули на меня исподлобья светлые злые глаза, что могли быть прозрачными, лучистыми, ярко-голубыми… Лиззи повернулась ко мне лицом и сложила на «груди» руки. Да она меня боится, что ли?

 - Ну я же знаю кто ты, зачем притворяться?

 - Мало ли что я про тебя знаю.

 Эта угроза была смешна.

 - И что же ты знаешь, девчонка? – вот просто не смог сдержать издёвки.

 - Что ты наглый тип? – в её голосе, позе, словах звучал вызов.

 - И всё? – повеселила, детка! - Дрожу от страха, ха-ха!

 У неё на скулах мелькнули желваки. Сейчас она изобразит усталость и прикроет на секунду веки… Точно! Моё время!

 Я перехватил её запястья, мгновенно завел их ей за спину и зафиксировал одной рукой. Другой зарылся в светлые пряди, растрепав короткий хвост. Глянул насмешливо в слегка испуганные глаза. Почему она не возмущается, как в тот, первый раз, когда я также застал её врасплох неделю назад, здесь же, в мастерских? Тогда она вырывалась и кричала… Но да ладно.

 И я поцеловал её удивлённо приоткрытые губы. Опять эта сладость, вкус молока и свежего хлеба. Я успел растянуть это умопомрачительное ощущение на пару мгновений, когда птичка опомнилась и начала вырываться. Как жаль! Одна её рука вывернулась из моего захвата, а лицо отстранилось. Ух, какая злая! Целовал бы и целовал, и не только… Она зашарила рукой по верстаку, что-то со звоном упало, разбилось. В дверь просунул голову Хозяй.

 - Хозяй?.. – пробурчал полувопросительно.

 - Всё в порядке, Степан. Я справляюсь, спасибо.

 Лохматая голова без возражений скрылась за дверью.

 - Справляешься? – вкрадчиво спросил, чувствуя свою власть над этой маленькой, хрупкой, такой желанной девушкой. Мне понравилось, что она не стала истерить и звать на помощь. Может, договоримся? – Думаешь решить подобру- поздорову нашу проблему?

 Она криво улыбнулась, и мне захотелось прямо здесь содрать этот её  панцирь, что она носит под одеждой, и заставить стонать так, чтобы стереть эту усмешку с мягких и сладких губ с привкусом молока и свежего хлеба.