Запах свежего хлеба и молока

3. Лиззи Арчинская

Над Степаном смеялись больше, чем надо мной, подковыривали и дразнили, чувствуя его бесправие. А когда насмеялись вволю, дали ему закономерное, хоть и издевательское прозвище Хозяй. В этой ситуации радовало только одно - Степану все эти издевательства и насмешки были без разницы. Главное, чтобы его маленькая хозяйка была рядом и  чувствовала его поддержку.

С кузнецом, что стал моим первым наставником, учителем и гувернёром, мне повезло так же сильно, как и с папенькой. Хотя папенька всегда утверждал, что это со мной бывшему кузнецу повезло. Но не возьмусь судить, не знаю.

Я помню нашу первую встречу. Я была совсем маленькой, лет пять или шесть, и привлечённая грохотом, каким-то отчаянным стуком в кузнице  на заднем дворе нашего дома, возле самых конюшен, сделала шаг внутрь. Там было темно, жарко, стоял незнакомый горелый запах, пылал ярко алым зев печи, а рядом с ней бил огромным молотом по красному пылающему куску мохнатый потный человек в черном фартуке. И столько боли было в его движениях, столько отчаяния в каждом ударе!.. Он бил так, будто хотел убить тот раскаленный кусок, что держал огромными щипцами. Когда он ударил в последний раз, я спросила:

- Тебе больно, да?

Лохматая голова медленно повернулась ко мне. Глаз было почти не видно в темени на его лице, но пустоту и боль я бы почувствовала в них, будь они вовсе закрыты.

- Что? – спросил он хрипло.

- Ты так бьёшь… Тебе больно, да?

Черная всклокоченная борода вдруг затряслась, сначала едва заметно, потом сильнее. А потом человек отшвырнул в сторону инструменты, сел под стену прямо на землю и, закрыв лицо руками, затрясся весь. Затрясся и заревел. Я поняла, что ему очень и очень плохо, подошла и стала гладить его по мокрым от пота, слипшимся волосам, по плечу, по руке.

- Ты хороший, хороший! Ты поплачь, когда больно всегда надо плакать, - я это знала точно, потому что только на той неделе свалилась с дерева, на котором хотела построить себе гнездо, и пребольно ушиблась. А хорошенько проревевшись, почувствовала, что боль утихла. Поэтому и советовала сейчас со знанием дела.

Потом вспомнила, как мне папенька всегда говорил, если я больно расшибала коленку или локоть: «Ну, ну, маленькая, ты не виновата! Ты ни в чём не виновата!» и стала приговаривать:

- Ну, ну, ты хороший человек, ты ни в чем не виноват, не виноват!

Он ещё долго плакал, так долго, что я даже устала его гладить. А когда утих, я вытащила из ближайшей бочки с водой ковшик и подала ему:

- Умойся, попей.

 Он принял ковш, плеснул водой прямо себе в лицо, стер капли закопченной рукой, оставляя грязный потек на щеке.

- Нельзя это пить… - хрипло прокаркал.

- Почему? Заколдовано? – удивилась я.

Он качнул головой:

- Нет, это вода для закалки металла. Она… не вкусная.

- Для закалки? Это как?

И человек, которого, как оказалось, звали Степан, взяв в свои огромные жесткие и чумазые руки мою маленькую ладошку, начал рассказывать о том, как такие как он кузнецы куют горячее, раскаленное железо…

С того момента не было и дня, чтобы я не приходила в кузню посмотреть на его работу, послушать рассказы, принести кувшин холодной воды из родничка, что бил в лесу, недалеко от нашего поместья...

Уже потом, много лет спустя, отец рассказал мне, что я очень вовремя встретилась Степану. Он как раз сильно горевал, потеряв семью – жену и двоих малых детей.  Они угорели, пока Степан ездил на ярмарку. Задержался там и домой вернулся слишком поздно – спасти никого не удалось. Он злился и ненавидел себя, чувствуя вину: не задержись он, все были бы живы. Но вот пришла в темную кузню маленькая девочка, такая же маленькая, как его дочь, и сказала «Твоей вины нет!». И он поверил, поверил так, будто это сказал ему его собственная умершая дочь. И Степан смог простить себя и перестал казнить себя, позволил своей душевной ране зажить, увидев во мне посланца небес.

А я, выросшая рядом с наковальней и Степаном, выполнявшим любые мои капризы, стала большой выдумщицей. Мне хотелось сделать из железных образков человечка – вот, держи, маленькая хозяйка. Мне хотелось, чтобы жестяная лягушка прыгала – вот, играй, маленькая хозяйка. Мне хотелось вот такую шкатулочку с потайным замочком, чтобы не заметен был, - давай, сделаем вместе, маленькая хозяйка.

И когда однажды нужно было решить сложную задачу – построить мост над небольшой речушкой и не нарушить по ней хоть не большое, но важное движение судов, я сообразила сделать мост, какие бывают в замках, надо рвом, только из раскладным, из двух половинок.

- Нарисуй, молодая хозяйка, и сделаем.

И мы сделали. И отец увеличил доход не столько от сохраненного судоходства к нашим торговым лабазам, сколько от количества любопытных, всегда собиравшихся поглазеть на то, как разводится мост.

Увидевший это чудо безмагической техники какой-то заезжий столичный человек поинтересовался, кто автор и есть ли ещё какие интересные вещи вроде этого моста. Отец показал выполненные Степаном, но мною придуманные замок, дверную защелку, ручную мельницу для кофе. Да только не признался, что придумала всё это девчонка, его дочь. А внимательно осмотревший чудные игрушки человек посоветовал папеньке отправить такого умельца на учёбу в ТехноМагические Мастерские в Делегардово – там очень ценят подобные штуки без магии и учат мастеровых для безмагических зон.

У меня и моего отца, который всегда с интересом участвовал во всех наших со Степаном придумках, появилась мечта. И когда мы эту мечту осуществили, мой верный учитель, друг и союзник – кузнец Степан, отказался отпускать меня одну и поехал вместе со мной в ТехноМагически  Мастерски в Делегардово.