Запах Того Дня

Горечь измены

Колокольчик над дверью не звякнул — он дрогнул. Как стекло, которое вот-вот треснет, если его тронуть неправильно. Парфюмер поднял голову. В мастерской было тихо; только в дальнем ряду старая бутылочка с лавровым листом едва слышно «шипела» — так она всегда делала в дни, когда воздух был слишком влажным .

Дверь распахнулась. Зашла девушка. Не совсем девушка — уже женщина, но с тем лицом, где девичье упрямство ещё не отступило под натиском житейской мудрости . Пальто нараспашку, шарф в кулаке, волосы выбились из заколки и липли к щекам. Вошла быстро, как заходят, чтоб не передумать. Дверь хлопнула за спиной. Колокольчик дрогнул ещё раз, на этот раз звуком повыше — будто обижено .

— Вы — он? — спросила она сразу. Голос хриплый, пересушенный ночным воздухом и слезами.

—Он самый. Садитесь, — сказал парфюмер. Он слегка усмехнулся , в этом городе не здоровались и не прощались . Могли слегка кивнуть или поклониться, но и это было в редких случаях. Но так к нему еще не врывались , это было впервые.

Она не села. Прислонилась к стулу руками, будто тот был поручнем, и выдохнула так, словно держала воздух с утра. Ситуация становилась все интересней.

— Мне нужен запах, — сказала. — Один. — Она показала пальцем, вытянув руку перед своим лицом. — Хочу помнить. Всегда. И даже больше чем всегда !

Парфюмер кивнул. Он не спросил «какой» — вопрос не успел родиться.

— Его одеколон, — сказала она. — И… — она качнула головой, как будто хотела стряхнуть чьи-то пальцы с плеч, — и не его дуи ... Духи... Её. Смешались. — Она закрыла глаза. — Я… — дыхание сорвалось. — Я стояла в гостинной нашего дома. Я и до этого подозревала , но ... Знаете у него дар, он может ... Может успокаивать голосом... В общем... Он обнял меня, как всегда. Я вдохнула его запах. И… — она сглотнула, — чужое. Цветочное. Слишком сладкое. — Она открыла глаза. — Хочу это запомнить. Чтобы больше никогда. Поняли?

Она говорила короче, чем нужно было словам. Руки её дрожали, но в дрожи было не столько обидна, а злость — живая, ещё горячая, как только что снятая с огня вода.

— Понял, — сказал парфюмер.

Он кивком указал на стул. Она села. Села, как садятся в ожидании укола: заранее сжав зубы. Шарф бросила на стол, не глядя, и тут же рывком поправила — будто не себе, а стулу нужны были приличия.

В мастерской резко изменился воздух. Такое бывалo редко, но бывало: запахи, живущие на полках, чувствовали напряжение и отвечали на него собственной тревогой. Свежие ноты «ломались» , дым становился плотнее, цветочные скрывали свой тон. Одна из бутылочек с острым цитрусом позвякала — как тонкая струна.

— Скажите, — произнёс парфюмер, — из чего был его запах. Конкретно.

— Дешёвый? — усмехнулась она резко. — Не знаю. Не разбираюсь. Чистый. Такой… как будто его только что отстирали в лучшей химчистке города. Лаванда, что ли? Холодный. Немного спиртовой. На нём всегда так. — Она сжала ладони, потом разжала. — И потом это все смешалось с цветочным ароматом... Смесь франжипани и туберозы что ли!? Слишком сладкое. Как сахарная вата. — В голосе сорвалась злость. — И это было на нём.

Она умолкла. В мастерской было очень слышно, как в соседней булочной кто-то режет хлеб. Нож шёл ровно, без зазубрин. Мадам Штольц знала, как резать. Звук ножа о дерево еще больше наколял обстановку.

Парфюмер кивнул. Его рука сама пошла к верхнему ряду: где стояли прозрачные флаконы «на холод», где жили строгие ноты, . Взял один — лаванда, сухая, не аптечная, без сиропа. Другой — бергамот, для остроты. Третий — нероли, но не ради цветка — ради хрупкой горечи листа. Четвёртый — ацеталдегид. Для второго запаха — ваниль, но терпкий. И тубероза — белый цветок, громкий, нахрапистый. И большой лист франжипании. Капля мускуса — для липкости чужого прикосновения, которое не отмыть.

— Мне не нужно красиво, — сказала она хмуро, глядя, как он расставляет флаконы. — Мне нужно точно.

— Красиво и не будет, — ответил он. — Вы это не заказали.

Колокольчик недовольно брякнул , словно укоряя мастера. Он лишь дернул плечом.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Линда, — отрезала она.

— Линда, — повторил он. — Запах — не фото. Он не зафиксирует боль навсегда. Он просто заставит вас переживать один и тот же миг, снова и снова. Этого вы хотите?

— Хочу, — сказала она.

Голос не дрогнул.

— Хорошо, — сказал парфюмер.

Он открыл лаванду. Не мягкую — сухую, как выглаженная постель в холодной комнате. Воздух в мастерской стал резче. За ним — бергамот, он резанул чисто, как нож по стеклу. Нероли — на полтона, чтобы холод не был пустым. Ацеталдегид — аккуратно, каплю: чтобы шевельнуло на спинке носа, как спирт, когда в коридоре больницы открывают окно.

Лида вдохнула. Лицо стало твёрже, ровнее.

— Это он, — сказала она.

Он взял туберозу. Белый шум цветка вошёл в комнату так, как входят люди, не спрашивающие «можно?». Ваниль — слишком сладко. Мускус ... Франжипани ... Ингредиенты смешивались одно за другим.

Линда качнула головой, будто её ударили. Но это был тот самый запах.

— Да, — выдохнула она. — Вот. На нём. — Она подняла глаза. — Вы слышите?

— Слышу, — сказал парфюмер.

В этот момент флакон с корицей на дальнем краю стола вздрогнул. Корица в этой мастерской обычно использовалась для утешения — тёплое, тихое. Сейчас она хотела вмешаться. Но он только накрыл её ладонью, не открывая. Не время.

— Нужен ещё акцент, — сказал он. — Который даст вам атмосферу всего пространства. — Он обвёл взглядом полки.

— А чем пахло вокруг? — спокойно поинтересовался парфюмер.

— Вокруг?.. — девушка уткнулась взглядом в столешницу. — Наверно деревом и зеленью... Мы живем ...жили . Недалеко от леса. И дом весь из дуба.

На фон он взял сильно концентрированный экстракт дубового леса, который ему когда-то оставили в качестве платы.

Смесь зазвенела.

Парфюмер пододвинул Линде стеклянную палочку. Она вдохнула. На мгновение её лицо стало совсем другим — пустым. Потом вернулось. Взгляд стал тверже.