Запах Того Дня

Рассвет на вершине

Колокольчик над дверью в этот раз звякнул как-то особенно живо — не низко, как в дни горя, и не трепетно, как у тех, кто боится войти. Он подпрыгнул, как молодой воробей, и дважды отозвался короткими светлыми звуками, будто сказал: «Эй! Вставайте, уже утро».

Парфюмер поднял глаза. Воздух в мастерской стал прохладнее, и с верхней полки легчайшей волной сползло чувство сквозняка — не от окна: ветру тут вообще не обязательно проходить в щели, если его позвали. Входя, он умеет держаться прилично. Флакон с хвойной настойкой подрагивал на месте, как иголка компаса.

В дверях показался юноша с тростью. Трость — аккуратная, лёгкая, с белой полосой. Сам он улыбался так, как улыбаются те, кто ещё не утомился миром. Был одет просто: куртка, шерстяной свитер с вытянутыми рукавами, кроссовки в дорожной пыли. Волосы растрёпаны — явно причесал ветер.

— Я попал? — спросил он и сразу поправился: — Точнее, пришёл туда, куда собирался?

— Зависит от того куда вы собирадись . Но раз вы здесь..., — ответил парфюмер. — Проходите.

Юноша провёл тростью перед собой, ловко нащупал край коврика, потом ножку стула и сел. Повернул голову к звуку: колокольчик раз, другой встрепенулся.

— Хороший у вас звонарь, — сказал юноша. — Он рад меня видеть. Плохой день у него был до этого?

— Разный, — ответил парфюмер. — Как и у всех.

— У меня сегодня хороший, — сказал юноша. — Потому что я наконец пришёл к вам. Меня зовут Амаль.

Он протянул ладонь, не промахиваясь. Парфюмер пожал её. Странно ... Очень странно , он с далеких мест и это видно даже в жесте его приветствия. Ладонь была тёплая, крепкая, с царапиной на костяшке — знак последней встречи с каким-то камнем.

— Мне рассказывали, — продолжил Амаль, — что тут можно вернуть день. Я хочу один. Он не самый важный в моей жизни, наверное, но такой… — он задумался, подбирая слово, — который пах свободой. Когда пахнет свободой, всё остальное подтягивается.

— Расскажите, — сказал парфюмер. Парень был интересным.

Амаль откинулся на спинку стула, вытянул ноги, и парфюмер увидел на обуви сухие росинки пыли — это в этом городе нормально: пыль умеет пахнуть тем местом, где побывала.

— Мы с ребятами поднялись на вершину, — начал Амаль. — Ночью. Там не очень высокая гора, но крутая. Мы шли медленно — я тогда уже терял зрение , но все конечно было не так критично как сейчас . Они шли чуть впереди, звенели карабинами, но молчали. Хорошо молчали — без жалости. Я любил их за это. Воздух был как стекло. Холодный. Пахло мокрой травой — такая, знаете, которая не косит нос, а щекочет. И хвоей. И мокрой землёй. — Он улыбнулся. — И ещё пахло костром.

Он помолчал, и из соседней булочной словно в ответ отозвалась печь: мадам Штольц в это время выпускала пар, и тепло коротко толкнуло в окно. Но тут же отступило: сегодня в этом помещении главным должно было стать другое — прохлада.

— Когда мы вышли на гребень, — продолжил Амаль, — я услышал… — он подискал слово, — как небо хрустит. Смешно, да? Но именно так. Как тонкий лёд. Воздух был такой свежий, что казалось, лёгкие — это окна и их надо распахнуть настежь. Я распахнул. — Он засмеялся. — Ртом. Вдохнул — и… понял, что вижу. Не глазами — носом и ушами. Это было так удивительно. Цвет воздуха был… — он повернул голову к парфюмеру, будто искал глазами его лицо, — голубой, такой насыщенный. С запахом.

В мастерской тихо звякнул флакон с мятой — он всегда вмешивался, когда люди говорили «свежо», но парфюмер придержал его взглядом. Мята здесь была не главным, иначе она затопит остальное зелёной водой.

— Я хочу тот рассвет,это было так красиво солнце поднималось медленно давая рассмотреть небо во всех возможных красках — сказал Амаль просто. — Морозную искрящуюся росу на траве. Хвою. Дым костра — уже разожжённого. И ветер.

— Сможем, — сказал парфюмер. — По крайней мере, попробуем.

Юноша кивнул. Он не выглядел человеком, который привык бояться «не получится».

Скорее, он дружил с «получилось иначе».

Парфюмер пошёл вдоль полок. В этот раз инструменты сами просились в рукит. Он снял флакон с росой — прозрачную настойку, в которой прятался не запах воды, а холодный блеск камня на рассвете. Рядом — хвоя: не праздничная, не комнатная, а высокогорная, тонкая, сухая, чуть смолистая, как пальцы, на которых после костра осталась пыль. Земля — не чернозём, а бедная горная, с пылью. Дым — тонкий, светлый, не «пожарный»: костёр у хороших людей никогда не пахнет бедой. И ветер — его тут не держали во флаконе, но держали в маленьком пузырьке с голубоватой пустотой: местные стеклодувы умели запирать в стекле чуть-чуть настоящего сквозняка.

— Начнём с росы, — сказал парфюмер.

Он открыл флакон, и воздух в мастерской слегка остыл. Где-то у окна запотело внутреннее стекло — едва заметная дымка, как дыхание в мороз. Амаль вдохнул и резко улыбнулся, почти мальчишески:

— Ух, — сказал он. — Да. Щекотно.

— Тише не надо? — уточнил парфюмер.

— Нормально. Это же горное утро, — ответил Амаль.

Парфюмер капнул хвою. Комната слегка «заиграла» иголками. Это был не ёлочный базар, не дом в праздники — это был лес на высоте, где даже птицы разговаривают тише, потому что воздух откликается эхом. Флаконы в дальнем ряду ответили осторожными звонками — как тонкие ледяные подвески. Амаль кивнул.

Земля дала опору. Её запах в таких аккордах нужен редко и мало — иначе она отяжелит. Парфюмер добавил полкрошки. Мастерская стала «стоять» на камнях. Даже ножки стола будто упёрлись ровнее. Амаль вытянул нос вперёд, как собака, у которой хороший характер, и тихо рассмеялся:

— Стою. Не скольжу. Ноги вспомнили.

Дым… он всегда был поворотным моментом — можно испортить, можно оживить. Парфюмер выбрал самый светлый и сухой, тот, который пах не гарью, а историей : завтрак у костра, первый чай.

— Стой, — сказал Амаль, подняв ладонь, хотя парфюмер ничего не добавлял. — Вот тут. Это — когда я протянул пальцы к пламени, а кто-то сказал: «Слишком близко», и я всё равно протянул. — Он улыбнулся своим, очень внутренним воспоминаниям.