Запах Того Дня

Забытое лицо

Колокольчик над дверью дрогнул дребезжащим тоном, будто в нём поселился старческий голос, и позвал очень осторожно — раз, другой, третий, — как зовут внука к столу: не громко, но настойчиво. Парфюмер поднял голову. Воздух в мастерской чуть сгустился, стекло на полке перестало сиять и стало «слушать», а где-то в дальнем ряду флакон с тёплой пудрой едва заметно подался вперёд, словно сам хотел выйти навстречу.

Дверь распахнулась не сразу. Её приоткрыли медленно, оставив узкую щель, и прислушались — как делают те, кто обычно проверяет обстановку в комнате, прежде чем войти. Затем в проёме показалась ладонь, сухая, с узкими пальцами, на которых кожа натянута тонкой пергаментной бумагой. Ладонь придержала косяк; следом вошёл старик — высокий в прошлом, сейчас немного согнувшийся, с тростью и аккуратно повязанным шарфом. Его шляпа с узкими полями держалась упрямо.

— Вы тот самый парфюмер, возвращающий память? — спросил он; голос его был мягким и низким, слегка скрипучим, как старая мебель.

— Можно сказать и так, — улыбнувшись уголком губ, ответил парфюмер. — Проходите.

Колокольчик звякнул ещё раз — бесшумным, почти внутренним звоном, который слышишь не ушами, а где-то под кожей висков. В этом звуке было что-то похожее на «давно ждали».

Старик ступал осторожно, но с достоинством. Трость постукивала ровно; парфюмер заметил, что шаг у него уверенный.

В городе привыкли к магии, и никто не удивлялся маленьким вещам: в булочной напротив хлеб долго не черствел, потому что мадам Штольц, уже не молодая, разговаривала с тестом, как с младенцем; кирпичи старого склада затягивали трещины, стоит провести по ним ладонью; а у мальчишки-гонца шаги могли ещё сильнее обычного «ускоряться», если он торопился с хорошими вестями. Мастерская парфюмера тоже дышала своими привычными чудесами: флаконы звенели на слова, воздух менял плотность от чужой памяти, а колокольчик знал намерения и имел своё собственное мнение относительно всех посетителей. Но сейчас всё это стало тоньше — тише, чем обычно, как если бы сама магия встала и сняла шляпу из уважения к пережитым годам.

— Присаживайтесь, — сказал парфюмер, пододвигая самый удобный стул — с тёплой спинкой, к которой приятно прислониться.

Старик сел, положил трость поперёк колен и сложил ладони на рукояти. Сидел прямо, словно позировал художнику. Несколько секунд молчал — как будто приводил в порядок слова. Потом кивнул сам себе и поднял глаза на полки.

— Здесь пахнет домами, — сказал он. — Разными. Я имею в виду: каждый дом обладает своим уникальным запахом, безусловно, вы это знаете. Но тут как будто собрались ароматы многих домов, в которых я когда-либо бывал…

Парфюмер ничего не ответил, лишь кивнул в одобрение. Старик был прав: у каждого дома есть свой запах. С порога иногда можно сразу понять, понравится ли находиться в этом доме или нет. Это не значит, что запах обязательно плохой; иногда он просто не вызывает приятных ассоциаций. Важно прислушиваться к своим ощущениям, и если аромат не вызывает положительных эмоций, не стоит заставлять себя заходить. Магия этой лавки была в том, что для каждого, кто в неё заходил, она пахла по-разному. Старику вот кажется, что она пахнет «домами», — судя по его лёгкой улыбке, «домами» его близких людей, у которых он когда-либо гостил.

— Скажите, — попросил парфюмер, — куда вы хотите вернуться, какое воспоминание ищете?

Старик некоторое время молчал. Пальцы на рукояти трости дрогнули — не от дрожи в старческих руках, а от того, что он придержал бегущую мысль.

— Мне было пять, — сказал он наконец. — Может, меньше. Мама собиралась на работу. Она сидела у туалетного столика — знаете, такие, с боковыми зеркалами, где можно увидеть лицо сразу с двух сторон? — Он улыбнулся мягко. — Я сидел в кресле у окна, ноги не доставали до пола. Я часто любил сидеть там и говорить с ней, пока она собирается. Мама, как обычно, болтала со мной о всякой ерунде, — и я смеялся. Мы смеялись… Она открыла флакон духов — тонкое розовое стекло, пахнет сладко, ванильно и миндально, напоминая свежевыпеченное миндальное печенье, — она чуть-чуть касалась шеи. Помню, её пудра на столе оставила белый след на кисти. Рядом пахло табаком — не от неё, от отца: он курил трубку у двери, чтоб не мешать нам. И ещё — дерево. Полированное. Тёплое. От него как будто пахло самим солнцем — настолько тёплое оно было.

Он замолчал и прикрыл глаза. Слова шли без спешки; каждая фраза становилась на место, как книга в шкафу.

Парфюмер заметил, что флакон с пудрой снова подался вперёд, а рядом тихо звоночком отозвалась коробочка с ирисом — сентябрьским, сухим, как лист письма.

— Потом она ушла, — продолжил старик после паузы. — А через год ушла насовсем. Видите ли, жизнь, как и любая история, не всегда бывает добра к своим героям. Я потерял её ещё совсем мальчишкой; она была в три раза моложе, чем я сейчас, когда её не стало. Жизнь была несправедлива к моей матери. Хотя щедро одарила меня. Но вот и моё время подходит к концу, и я скоро уйду за грань, — но там, за гранью, я не хочу причинить ей боль тем, что она поймёт: я забыл её лицо. Я пытался представить её лицо — и не мог. Смешно: я помню запах духов, могу вспомнить звук крышечки, как она «поцеловала» стекло, — а лицо… — он отвёл взгляд. — Лицо стерлось. Мне сказали, вы умеете… — он замялся, — возвращать.

— Я попытаюсь помочь, — ответил парфюмер. — Запах — это дверь. Иногда она ведёт к лицу. Иногда — к голосу. Иногда — к свету в комнате. Но из них собирается человек.

Старик кивнул. В глазах его не было нетерпения — только ожидание и та самая взрослость, когда уже знаешь цену любому «да» и «нет».

— Попробуем, — сказал парфюмер.

Он встал и пошёл вдоль полок. Флаконы на звук шагов звенели стеклом. Пудра — нежная, сухая, с ирисовой прохладой — сама выплыла в ладонь, как рыба на свет. Сладкие духи — не тяжёлые, а те, что говорят «доброе утро», — светлый флакон, где прячется гелиотроп, немножко ванили и капля альдегидной «чистоты», словно выглаженная белая блузка. Табак — только след: не дым, а аромат высушенной вишнёвой стружки в кармане отцовской куртки. Дерево — полированное, тёплое, с медовой гладью. И «утренний свет» — привычка этой мастерской: маленький пузырёк прозрачного воздуха, в котором жили пылинки в солнечном луче.