Запахи и отвары. Дом на Медовой улице

Глава 3. Приглашение баронессы

Я как раз сделала шаг к двери — на плече привычно тянул ремешок сумки, в голове складывалась короткая речь для старосты: «Буду работать честно, налоги вовремя, никому не мешать…» Всё было готово для нового дня, и в трактире стояла та самая утренняя тишина, когда слышно, как трескается корка хлеба.

В этот момент дверь распахнулась навстречу мне, будто не хотела отпускать, — в зал вошли двое. Один — сухой, с цепким взглядом, городская выправка; другой — высокий, плечистый, с серебряным соколом на вороте. Их появление сразу сделало воздух чуть плотнее.

Я невольно задержалась у порога, уступая им дорогу. В это мгновение Лотта, не оборачиваясь , сказала:

— София, передавай привет Мальгрет ! И пусть к чаю заходит, когда сможет, у меня для неё особая малина.

Я кивнула — и уже собиралась выйти, когда старший из мужчин спросил:

— Извините, вы не травница София?

Я повернулась:

— Да, это я.

Второй шагнул ближе, взгляд — прямой, голос низкий:

— Северин Реминг.

— Ян, — коротко кивнул первый, всё ещё сдержанно, но теперь уже чуть мягче.

— Если найдётся минута, — сказал Северин, — нам нужен ваш совет. Дом Реминг обращается за помощью для баронессы.

Я взглянула на Лотту — она едва заметно кивнула в сторону дальнего стола под балкой, где было тише всего. Я пошла туда, мужчины за мной, и только теперь позволила себе по-настоящему всмотреться:

их внешний вид, сдержанные жесты, то, как Северин снял перчатки прежде чем присесть, — всё выдавало в них людей, для которых порядок и слово — больше, чем случайность.

Я присела напротив. Вся привычная жизнь будто осталась на другом берегу света, падавшего сквозь занавеску.

— У баронессы проблемы с ногой, — первым заговорил Ян. — Лекари были, да толку мало. После мазей только хуже стало. Ночью боль не даёт ей покоя. Мы пришли к вам — не за обещаниями, а за советом и делом.

— Я не даю чудес, — мягко сказала я. — Только работа. Травы, опыт, терпение. Иногда — немного удачи.

В памяти всплыла толстая книга Лотты, местная энциклопедия, которую я читала по вечерам, заучивая названия не хуже, чем в детстве учили стихи: морозец-трава — не морозник, каменник — вовсе не чабрец. Многие растения похожи, но называются иначе, и не зря я повторяла их наизусть.

— Что потребуется? — спросил Северин, пристально и открыто.

Я чуть улыбнулась — не для них, а для себя, чтобы сбить остатки тревоги:

— Белёный лён, чистая вода. Для компрессов — серая глина из Торфяной балки, у вас её зовут «пекуша». На жар — медянка и кора ивы. Если найдётся морозецтрава, обязательно попрошу — она снимает воспаление лучше, чем каменник. Для глубокой боли — настой звездчатого корня, немного корня лисьей лапки. На ночь — пустырник сердечный, чуть мяты длиннолистной, чтобы сон был мягче. Иногда — настойка девичьей синеголовки. Масло солнечной травы — только тёплое.

Ян кивнул, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение:

— Морозецтрава… Старые травницы ею пользуютя.

Северин не улыбнулся, но его лицо стало мягче:

— Всё, что нужно, найдём. Я отвечаю за порядок и тишину. Если что-то будет не по-вашему — скажите сразу.

— Мне будет проще, если со мной поедет моя помощница, — добавила я. — Мия. Она быстро учится, понимает, когда молчать и когда подать руку.

— Пусть едет, — подтвердил Ян.

Повисла короткая тишина, и тогда Северин произнёс, глядя прямо, просто и ясно:

— Чуда не жду. Но если вы сможете хоть немного облегчить боль бабушке — этого будет достаточно.

Я улыбнулась чуть светлее, почувствовав, как тревога уступает место собранности, будто после дождя воздух в зале стал чище. Теперь всё было на своих местах: слова, границы, люди. Я знала: сегодня всё начнётся по-настоящему.

В трактире по-прежнему пахло хлебом, дорогой и чем-то новым — тонкой остротой судьбы, которую не спутаешь ни с чем. Я шагнула навстречу переменам не с тревогой, а с уверенным чувством: теперь начинается настоящая работа.

Дорога к дому баронессы казалась особой: ни одной лишней колеи, старые тополя вдоль канавы тянулись стройно, как шеренга; клёны отбрасывали резкую тень на траву, где-то пахло печёной глиной и ещё не остывшими углями после ночной выпечки.

Повозка шла мягко, не тряся даже на неровных досках мостков. Я ловила ароматы свежей листвы, чуть влажной пыли, травы под копытами, и в этих запахах было больше родного, чем в любом городе. Иногда встречались поля, засеянные клевером, и воздух там был гуще и слаще. С левой стороны за огородами мелькала мельница с белёными крыльями — к её подножью сгонялись вороны, и ветер приносил еле слышный запах жжёного хлеба и молодого лука.

Баронство Реминг тянулось полосой ухоженных дворов, где даже хозяйская изгородь сплетена не как попало, а в один ряд, и каждая калитка открывалась наружу — “чтобы гость не стучал, а сразу заходил”.

Когда повозка свернула на главную аллею, сложилось впечатление что её охраняют две каменные тумбы с вырезанным на них соколом: не парадно, а будто всерьёз. Дальше открывался вид на дом — не замок, но крепкое, широкое здание в два этажа, с чёрной черепицей, круглыми окнами и покатой крышей, где осенью сушили травы. У стены цвели золотистые купальницы, а у крыльца кто-то только что посыпал гравий — по нему было бы приятно ступать босиком.

Мия с интересом вытягивала шею, стараясь рассмотреть внутренний двор.

— Здесь даже вода пахнет иначе, — прошептала она.

Я отметила для себя: у входа в дом не было лишних украшений, только старая скамья, на которой лежали подстриженные ветви можжевельника.

Внутри баронский дом встречал не роскошью, а уютом. Широкий коридор, где стены чуть тронуты сединой извести, пахло древесиной, сухими яблоками и старым воском. Воздух был плотный, не душный — как в библиотеке, где книги живут дольше людей. Где-то глубоко в доме глухо отзывалась печка, в кухне, как я уловила, только что вынули хлеб из формы.