Запахи и отвары. Дом на Медовой улице

Глава 56. Обратная дорога.

Ночь прошла незаметно — без шорохов под дверью, без чужих голосов в коридорах, без новых следов там, где их могло бы быть слишком много. Только капли с карнизов стучали по камню: в Штерне тоже начиналась оттепель.

Я проснулась ещё до рассвета. Мия спала, обняв свёрток с покупками, будто боялась, что ярмарка окажется сном и всё исчезнет, стоит разжать пальцы. Я переложила подарки в дорожный сундук, каждый — в свой кусок ткани, и коротко подписала узлы: «Лотте», «Бьянке», «Олине», «Мальгрет». Так спокойнее. Так меньше шансов, что в дороге что-то перепутается.

Когда мы вышли во двор, воздух пах мокрой соломой, конским потом и весенней грязью. Снег у стен ещё лежал серыми полосами, но под ногами уже не хрустело — чавкало. Конюхи ругались вполголоса, перекатывая по камню бочки, и я слышала в их голосах то же, что чувствовала сама: зима сдала позиции, но дорога от этого не стала легче.

У ворот нас ждала корета — добротная, с широкими колёсами и высоким коробом. Рядом, прислонённые к стене, лежали полозья: длинные, тёмные, смазанные жиром, готовые к тому, что выше по перевалу снег всё ещё держит.

— На равнине сейчас только на колёсах, — сказал старший конюх, затягивая ремень на упряжи. — Сани утонут. А ближе к хребту переобуем. Там белое ещё крепкое.

Я кивнула. В этот раз дорога обещала быть другой — зеркальной. Вроде бы назад, к дому, но по ощущениям — как будто всё заново.

Адриан пришёл, когда мы уже закрепляли сундуки. Без плаща, в дорожных перчатках, и от него пахло тем самым холодным металлом, который бывает у людей, привыкших к оружию и к коротким решениям.

— Выезжаете, — сказал он, будто отмечал факт, а не спрашивал.

— Да, — ответила я. — Пока дороги совсем не размыло.

Мия подняла голову, прижимая к груди свёрток.
— А вы с нами?

Он посмотрел на неё внимательнее, чем обычно.
— Нет, малышка. Не сечас.

Адриан достал из внутреннего кармана сложенный конверт.
— Передашь Мальгрет. Лично.

— Это… — я не стала спрашивать «что», потому что и так понимала: дела, которые нельзя доверить чужим рукам.

— И ещё, — он положил на крышку сундука небольшой кожаный мешочек. По звону внутри я поняла: монеты. — На лошадей. На случай, если кто-то решит, что травница должна платить дважды.

Я хотела отказаться — по привычке. Но сейчас это было бы глупо: дорога не любит гордости.

— Спасибо, — сказала я спокойно.

Он кивнул, и мы на миг замолчали. В этом молчании не было обещаний — только то самое уважение, которое иногда держит людей крепче, чем слова.

— Береги Мию, — сказал он наконец.

— Берегу, — ответила я.

Он задержался ещё секунду — будто хотел добавить что-то лишнее, но передумал. Потом коснулся пальцами края дверцы кореты, как прощаются с вещью, которой доверяют, и отступил.

— Увидимся, София, — сказал он.

Я не знала, где именно и когда. Но почему-то поверила, что это не просто вежливость.

Корета тронулась. Камень под колёсами быстро сменился грязью, и первые же брызги легли на полог, как метки: «дорога началась».

Первые два дня мы ехали по равнинам. Снег здесь ушёл почти полностью — оставил только мокрые островки в тени леса. Дороги стали тяжёлыми: колёса вязли, лошади тянули с усилием, и в корете всё время дрожало, словно её трясло от собственного нетерпения.

Но было и другое — запахи. Не зимние, колючие, а мягкие: сырая земля, прошлогодние листья, дым от печей, в которых топили не для уюта, а чтобы высушить дом.

На первой остановке нас узнали. Хозяин того самого дома, где нам когда-то подавали суп с крупой и тёплое молоко, вышел на крыльцо и широко развёл руками.

— Гостья графини! — сказал он с гордостью, словно это повышало статус его крыши. — Проходите, проходите. Мы уж думали — не увидим вас больше.

За столом нас снова ждали горячая еда и толстые ломти хлеба. Мия жевала быстро, с удовольствием, и всё время оглядывалась, будто искала, не появится ли где-нибудь ярмарочная музыка. А я ловила себя на мысли: на пути туда всё казалось чужим, а теперь каждый знакомый запах словно возвращал мне кусочек себя.

На второй ночёвке подали тот же навар из корнеплодов с сушёным укропом. И хозяйка — круглая, румяная — не отходила от меня, пока я не пообещала записать ей простую смесь от весенней простуды: чабрец да мёд, ничего особенного. Но людям важно не «особенное» — людям важно, что о них помнят.

На третий день мы подъехали к деревне, где нас тогда приняли у старосты — там, где я услышала ночной плач и впервые увидела Норена.

Я узнала двор сразу: тот же забор, та же калитка, та же печная труба, из которой тянуло дымом. Только сейчас снег под стеной был грязным, а во дворе уже стояла лужа — весна пришла и сюда.

Женщина выбежала на крыльцо ещё до того, как корета остановилась. Она узнала меня по лицу, а не по одежде, и на секунду замерла, будто боялась поверить.

— София… — выдохнула она. — Ты вернулась.

Из горницы вышел Норен. Медленно, осторожно, но сам. Он опирался на палку, и походка у него была ещё неровная, но в этом шаге было главное — движение.

— Я хожу, — сказал он, словно докладывал, и губы у него дрогнули. — Не быстро. Но хожу.

Я подошла ближе, присела и осторожно взяла его за руку — не как больного, а как человека, которому нужно подтвердить: да, это происходит на самом деле.

— Покажи ноги, — сказала я тихо.

Он смутился, но кивнул. Снял сапог. Пальцы были живые, розовые, только на одном ногте осталась тёмная полоска — память о том, как близко было.

— Болит? — спросила я.

— Когда долго стою, — признался он. — И когда холодно.

— Значит, живое, — сказала я. — Терпи. Весной всем больно. Даже земле.

Мать Норена плакала молча, прижав ладони к губам. Потом сунула мне в руки узелок.
— Это вам. Сало, сушёная малина… и морозец-трава. Я её теперь берегу, как золото. Ты ведь тогда… — голос сорвался. — Ты ведь тогда не дала мне похоронить сына.