Запасная жена дракона.Ребенка не отдам

Запасная жена

Аделина открыла глаза в тот миг, когда чужая женщина склонилась над колыбелью и уже протянула руки к ребёнку.

Сначала она не поняла ничего.

Ни где находится, ни почему потолок над ней такой высокий, тёмный, рассечённый балками с резными драконьими мордами. Ни почему воздух пахнет холодным камнем, золой в давно погасшем очаге и влажным ветром, будто за стенами не дом, а целая северная крепость. Ни почему на ней тяжёлое платье с узкими рукавами, застёгнутое так неудобно, словно его придумывали не для живой женщины, а для красивой куклы, которую посадили у окна и велели молчать.

Она поняла только одно: женщина у колыбели собиралась забрать ребёнка.

Маленького. Сонного. С тёмными завитками на виске и с кулачком, прижатым к щеке.

Внутри Аделины что-то резко встало стеной.

Не мысль. Не воспоминание. Не разумное решение.

Просто — нельзя.

— Не трогайте его, — сказала она.

Голос прозвучал тихо, хрипловато и чуждо. Не её голос. Ниже, мягче, с протяжной благородной выучкой, которой у неё прежде никогда не было. От собственного голоса по коже пробежал холод.

Женщина у колыбели вздрогнула так сильно, что длинная связка ключей на её поясе звякнула в тишине.

— Госпожа? — Она обернулась.

И Аделина увидела её лицо: сухое, бледное, с тонкими губами и внимательными глазами человека, который слишком много лет служил в чужом доме и привык замечать опасность раньше, чем её назовут вслух.

— Я сказала, — Аделина медленно приподнялась на локте, не сводя взгляда с ребёнка, — не трогайте его.

Женщина выпрямилась. На ней было простое тёмное платье, белый ворот, на плечах — связка серого шерстяного платка. Служанка? Управительница? Нянька? Аделина не знала. Она вообще ничего не знала, кроме того, что лежит в чужой постели, в чужом теле и защищает ребёнка, которого видит впервые.

Но странное дело: сердце уже узнало его.

Едва малыш шевельнулся во сне, в груди Аделины болезненно сжалось. Так, будто она много ночей сидела рядом с этой колыбелью. Будто знала, как он сопит, как морщит нос, когда ему снится что-то тревожное, как тянет к ней пальцы, ещё не проснувшись.

— Я лишь хотела поправить одеяло, госпожа, — осторожно сказала женщина. — В северном крыле холодно.

Северное крыло.

Слова отозвались внутри слабым, неприятным толчком. Не воспоминанием — обрывком. Каменный коридор. Закрытая дверь. Кто-то говорит надменно: «Для неё и этого достаточно». Чей-то смех. Женский, лёгкий, как серебряный колокольчик, и оттого особенно злой.

Аделина села.

Голова закружилась, но она удержалась, впившись пальцами в край покрывала. Покрывало было тяжёлым, тёмно-синим, с вышитым гербом: чёрный дракон, обвивший башню. Драконья пасть раскрыта, крылья подняты, на башне — корона.

Незнакомый герб. Незнакомая комната. Незнакомая жизнь.

Она повернула голову и увидела большое зеркало у стены.

Там сидела женщина лет двадцати пяти или чуть старше. Бледная, слишком худая для пышного платья, с длинными тёмно-русыми волосами, которые спутались на подушке. Лицо красивое, но красота эта казалась заброшенной: тонкие черты, серые глаза, тени под ними, губы без краски. Женщина в зеркале смотрела на Аделину так же потрясённо, как Аделина — на неё.

Она подняла руку.

Женщина в зеркале тоже.

— Госпожа Аделина? — спросила служанка уже иначе. В голосе появилась тревога. — Вам нехорошо?

Госпожа Аделина.

Имя будто упало в воду и подняло со дна мутные круги.

Аделина Торн.

Законная жена канцлера.

Запасная жена драконьего дома Торн.

Слова вспыхнули внутри одно за другим, чужими, острыми, как осколки разбитого бокала.

Рейгар Торн. Дракон. Канцлер империи. Муж, который не приходил неделями. Муж, который никогда не звал её по имени так, чтобы в этом было тепло. Муж, который однажды сказал ей за закрытыми дверями: «Вы получили имя Торн. Не требуйте большего».

Женщина, которую спрятали в северном крыле, пока в главном зале другая улыбалась её мужу так, будто уже примерила место хозяйки.

И мать мальчика, которого сегодня вечером собирались показать императорскому совету не как ребёнка, а как ключ к трону.

Арин.

Ребёнок в колыбели.

Её сын.

Нет. Не её.

И всё же — её.

Аделина медленно опустила ноги на пол. Камень под босыми ступнями оказался ледяным. Она едва не отдёрнула ногу, но заставила себя встать. Платье потянуло вниз тяжёлыми складками, будто само хотело вернуть её на постель и снова сделать слабой, удобной, неподвижной.

Она не позволила.

— Как вас зовут? — спросила она у женщины.

Та замерла.

Вопрос явно был неправильным. Так не спрашивали у тех, кто служит тебе много лет. Так не спрашивали, если память на месте.

Но Аделина уже сказала и не могла забрать слова назад.

— Марена, госпожа, — после паузы ответила женщина. — Я служу в северном крыле с тех пор, как вас сюда перевели.

Перевели.

Не поселили. Не проводили. Не пригласили.

Перевели.

Как вещь.

Аделина подошла к колыбели. Каждый шаг давался с трудом, но она сделала их все. Ребёнок спал, подложив ладошку под щёку. Совсем маленький. Двух лет? Может, меньше. На его тонком запястье темнела едва заметная отметина — не синяк, не родинка, а будто крошечная чешуйка, впаянная в кожу: тёмно-золотая, с мягким внутренним блеском.

Аделина коснулась края колыбели.

В ту же секунду по дереву прошла слабая искра. Не огонь. Не свет свечи. Просто короткое тёплое мерцание в резьбе.

Марена втянула воздух.

— Печать откликнулась, — прошептала она. — Наконец-то.

Аделина повернулась к ней.

— Какая печать?

На лице управительницы появилось выражение человека, который понял: беда глубже, чем казалось.

— Родовая, госпожа. Печать Торнов на колыбели наследника. Она не откликалась при вас ни разу с рождения господина Арина.