Запертые. Варя и Чужой

Глава 2. Делись телом

Минуту я ошалело обводила глазами присутствующих, ерзала ногами по шершавым, ржавым наростам, часто-часто моргала глазами. Потом чуть повернула голову – туда где предположительно стоял Ваня и вскрикнула – над его плечом витали полупрозрачные фигурки Леши, Есении, Эсми, Миши и Квота. Лица их были потерянными, неживыми, завороженными. Но смотрели они не на меня – расширившиеся, остекленевшие глаза были прикованы к пяти не раскрытым гробницам. Я сглотнула, подступающий к горлу, ком. Очень хотелось ругаться.

- Девоооочк, - сиплым голосом захрипел Петр Александрович и вдруг рухнул на пол, колени его хрустнули, сгибаясь в неестественной позе, рот приоткрылся, пуговицы на туго застегнутой рубашке разошлись и хороводом покатились по кафельному полу.

- Скорую, - сориентировался полицейский, и Ваня тут же стрелой вылетел наверх, зажимая глянцевую, гладкую штучку в руках.

Подсуетившиеся археологи уже спешно вскрывали другие гробы, и с каждым скрипом металлических крышек мне становилось плохо, тошно, мерзко.

- Не надо, - наконец собравшись с силами выдохнула я, когда вскрывали последний, шестой склеп, - гробницу Эсми.

Археолог – пожилой и усатый – удивленно глянул на меня, я увидела, как в его глазах отразился неподдельный ужас. И тут я поняла свою ошибку – захороненная много лет назад – а об этом свидетельствовали ржавые пятна и потускневшие, стертые границы крышек – девочка, только что начала говорить. Смахивало на что-то нереальное, жуткое.

Из нас шестерых сидела только я, остальные лежали, приподнимались на лопатках, пробовали аккуратно двигать обретенными, материальными конечностями. Я слышала, как в метре от меня часто и взволнованно дышала Есения.

Я винила себя, и уже хорошо знала, что никогда этого себе не прощу. Мое упрямство – глупое, беспочвенное, омерзительное упрямство лишило моих друзей свободы. Того, чем они так дорожили. Едва ли теперь у них будет возможность связаться с Лерой, узнать что у нее происходит. На этой станции – в этой комнате – на моих глазах рушились надежды, мечты, привычный образ жизни и уверенность в завтрашнем дне. С треском обрушивались доверительные отношения, пылью в воздух поднимались разбившиеся осколки радости.

И тут Есения заплакала – из груди вырывались истошные, надрывные крики, по покрасневшим щекам девочки рекой струились слезы, стекая на пепельно-белый  воротничок и оставляя на нем мелкие, разбросанные мокрые пятна. Археологи стояли – словно готовые упасть замертво, вернулся Ваня с тремя врачами в белых халатах и масках. Помертвел и мелко задрожал его начальник. А Есения все плакала, трясясь и корчась, зажимая хрупкой ладонью рот, жмурясь. Лежавший рядом Квот повернулся, впился в меня ненавидящими глазами, и сделав явное усилие – подполз к девочке, дружески сжимая ее за запястье.

Мне было плохо, я не знала, что будет дальше, что станет с нами, и каким образом мы отсюда выберемся, где будем жить, и что теперь нам предстоит.

Я шумно выдохнула, чувствуя как дрожь пробирает тело. И вдруг – на одном из моих глубоких вдохов я услышала, как резко прекратились судорожные всхлипы Есении, как прерывисто охнул Леша, как неожиданно громко стукнулся лодыжкой о ржавое ребро склепа Миша.

Я хлопнула глазами, непонимающе и озадаченно, и вдруг меня пробило, бросило в жар, все вокруг застилал туман.

Мы отключались.

Очнулась я явно не под землей – из странного, прозрачного прямоугольника в помещение пробивался свет, что-то приятно обволакивало ноги, щекотало пальцы. Я попыталась повернуть голову, и вдруг поняла что лежу на чем-то пухлом, мягком, взбитом. Пощупала онемевшей рукой – и вдруг догадалась. Подушка.

Я лежала на подушке в странной белой комнате, где помимо моей кушетки были еще две такие же, выставленные вряд. Около каждой стояли поцарапанные, пришибленные тумбочки с двумя отделами. Ручек у ящиков не было. Квадратный прямоугольник был снаружи перекрыт крупно-решетчатым приспособлением, над кушеткой располагались глянцевые, неровные, синие номерки. Стены были потертые, расцарапанные, забрызганные. Кое-где осыпалась краска, но они точно были плотными, пробоин и трещин я не видела.

В лежавших на кушетках людях я хотела узнать Есению и Эсми, но помятые, и потерянные, рядом со мной спали две незнакомые мне девочки – по виду мои ровесницы. Может быть, чуть старше. Я повернула голову и замерла – не в силах издать ни одного удивленного, болезненного или недовольного вздоха – от длинной белой палки, с прицепленным рядом мешком со странной жидкостью к моей руке тянулась длинная, прозрачная трубка и игольчатым, острым концом вонзалась мне в вену. Я этого не чувствовала.

Глаза мои расширились, все замельтешило, не получалось оторваться от проткнутой кожи на своей руке.

Я не знала, что происходит. Не понимала каким образом тут оказалась. Мозг не мог выдвинуть даже просто предположение, что это за место. Но от воткнутой в мою руку иглы меня мутило, и я моментально сгенерировала единственное верное решение: надо бежать.

Зажмурившись, я рывком выдернула иголку из руки, боязливо сжала локоть, на стертый линолеум медленно капала ядовитая, прозрачная жидкость. Место нахождения иголки начинало ныть, я заскулила – словно блохастая, дворовая собака и дернула ручку двери.

Это.

Было.

Ошибкой.

Очень большой ошибкой.

Дверь не поддалась – заперто. Не веря в собственную неудачу, я дернула ручку еще сильнее, всем телом припала к граненому стеклу больничной двери, и в этот момент с другой стороны послышался скрежет. Я отпрянула – в ужасе застыв на пороге, и не зная, что делать. Одна из спящих девочек заерзала на кушетке, засипела во сне:

- Мама! Папа не маму, папааа! – и вдруг резко скинула с себя одеяло, словно опасного хищника.

Наконец дверь отворилась, и в комнату вошел высокий, тонкий мужчин с острыми чертами лица, мелкими, впалыми глазами, горбатым носом.