Записки кружевницы

Глава 2. Первая петля

Тишина в доме матери была иной. Не пустой, как в первые дни после ухода Сергея, а густой, насыщенной немыми вопросами и невысказанными «я же говорила». Марина просыпалась от этого молчания, отдающегося в висках глухим гулом. Каждое утро начиналось с секундной забывчивости — привычное движение руки нащупывало пустое место в постели, и лишь потом сознание, будто сорвавшись с обрыва, шлепалось в холодную реальность. Он не здесь. Он никогда больше не будет здесь.

На пятый день Катя устроила истерику.

— Где Заяц? Я не могу без Зайца спать!

Речь шла о потрёпанном, когда-то розовом плюшевом зайце с одним ухом, подаренном на её второе рождение. Он был последним «мостом» в ту прежнюю, стабильную жизнь, где утро начиналось не с кома в горле, а с смешного поиска игрушки, завалившейся за кровать. Зайца не нашли ни в чемоданах, ни в сумках. Катя рыдала навзрыд, и эти слёзы были уже не о игрушке, а обо всём сразу: о непонятном переезде, о папе, который «задерживается на работе» уже неделю, о странной, натянутой маме.

— Он остался там! В старом доме! Надо поехать! — всхлипывала Катя.

—Мы не можем поехать, солнышко, — голос Марины звучал деревянно. — Ключи… не подходят.

—Но это же мой Заяц! — кричала девочка, и её лицо, искажённое обидой и горем, было точной копией Мариного в ту минуту, когда она поняла про замок. Это наследие. Боль, передающаяся по наследству.

Марина обняла её, прижала к себе, чувствуя, как маленькое тельце сотрясают судороги. Она гладила её по волосам и монотонно повторяла: «Всё будет хорошо, мы найдём, я обещаю». Враньё. Сладкое, необходимое враньё, на котором держится мир ребёнка.

И тут Катя, уткнувшись носом в её плечо, прошептала сквозь слёзы:

—Папа его всегда чинил… Он умел…

Удар был точным и безжалостным. Да. Сергей чинил. Он чинил сломанные машинки, оторванные крылья у фей, протёртые лапки у плюшевых зверей. У него была целая коробка с нитками, иголками и клеем. Это была его территория — территория волшебника, который одним движением руки возвращал целостность разорванным мирам. Теперь этой территории не существовало. И волшебник ушёл.

Марина закрыла глаза. Внутри поднялась знакомая, удушающая волна беспомощности. Но поверх неё, тонкой, упругой струной, натянулось что-то новое. Вызов. Я не смогу починить свою жизнь. Но я должна починить его зайца.

— Ладно, — сказала она, целуя Катю в макушку. — Давай поищем другого зайца. Или сшейм нового.

—Не надо нового! — Катя отстранилась, глаза её горели решимостью сквозь слёзы. — Надо старого! Того самого!

Старый заяц, по словам Кати, скорее всего, остался на её кровати в той, другой комнате. Позвонить Сергею? Попросить войти, чтобы забрать игрушку? Мысль вызвала приступ тошноты. Увидеть его? Увидеть их вещи в прихожей? Услышать его новый, отстранённо-вежливый голос?

Но тут вмешалась бабушка. Она молча слушаала эту сцену из кухни, хмурясь. Теперь вышла, вытирая руки об фартук.

—Позвони, — сказала она неожиданно мягко. — Не для себя. Для ребёнка. Спроси, чтобы вынес к подъезду. Не заходить.

Марина набрала номер. Рука дрожала. Он ответил на третий гудок.

—Алло?

Голос.Обычный. Немного уставший. Не «их» голос, который шептал «люблю» в темноте, а просто голос знакомого человека.

—Сергей, привет. Это… это Катя. Она забыла своего плюшевого зайца, розового, с одним… — Марина сглотнула, — с одним ухом. Он, наверное, на её кровати. Можно… нельзя ли его вынести? Я подъеду.

Пауза.В трубке послышался отдалённый женский смех. Сергей что-то прикрыл рукой.

—Конечно. Я поищу. Подъезжай через час, я вынесу к консьержу.

Ни «как дела», ни «как Катя». Деловое сотрудничество. Марина бросила трубку, чувствуя себя так, будто только что добровольно прошла сквозь строй.

Через час она ждала в машине у своего — его — дома, прячась за рулём, как преступник. Он вышел, в новых джинсах и куртке, которые она не видела. В руке — розовое плюшевое пятно. Он огляделся, не увидел её, положил зайца на лавочку у подъезда и ушёл, не оглядываясь. Быстро, словно выполнял неприятную обязанность.

Марина выскочила, схватила игрушку и умчалась. Заяц пахнет чужим домом. Новым освежителем воздуха. И чем-то ещё… сладковатыми духами. Запахом другой женщины.

Дома Катя вцепилась в зайца с воплем восторга. Но радость была недолгой.

—Мам, смотри! — её голос дрогнул. — Он совсем разорвался!

Заяц был в плачевном состоянии. Шов на боку, который когда-то аккуратно зашил Сергей, разошелся. Из него клочьями лезла белая синтепоновая начинка. Одно ухо держалось на нитке. Это был не просто изъян. Это был символ. Всё, что было «починено» в её старой жизни, теперь бесповоротно рвалось.

— Ничего, — сказала Марина с решимостью, которой не чувствовала. — Сошьём.

Она достала из бабушкиной швейной коробки обычные нитки,иголку. Усадила Катю смотреть мультики, чтобы та не видила её неумелости. И принялась за работу.

Это был провал. Ткань, протёртая годами любви, не держала шов. Нитки рвались. Синтепон вылезал обратно. Она уколола палец, и капля крови легла на розовый плюш. Марина отшвырнула игрушку в отчаянии. Она не могла сделать даже этого. Самого простого. Не могла вернуть дочери ощущение целостности.