Записки неудавшейся инокини

Глава 4

Трапезная оказалась небольшой и довольно уютной. У дальней стены – большая икона Покрова Пресвятой Богородицы. Меня усадили за паломнический стол. Он был не длинным, по сравнению с сестринским – сестер в черной монастырской форме было больше, чем паломниц.

Отдельно стоял еще один стол – как я потом узнала, игуменский, за которым трапезничали матушка Нектария и батюшки. В тот вечер за игуменским столом никого не было. 

Я немного удивилась, когда увидела одно отличие. На игуменском столе стояла нарядная посуда – беленькая, с цветочками. А на остальных столах посуда была металлической, блестевшей так, что глазам было больно. Кружки – металлические, тарелки – металлические. Как-то странно было это видеть после прочитанных о монашестве книг. Потому что игумения мне представлялась примером для сестер во всем. В том числе в простоте и в нестяжании.

Однако долго удивляться мне не пришлось. В трапезную вбежала запыхавшаяся мать Арсения: 

— Сестры! Поём!

Все встали и запели «Отче наш» — молитвы перед трапезой. Пели чисто, но в один голос. Мне как музыканту это показалось скучным. Решив, что им не хватает первых голосов, знающих партию, я быстренько подстроила терцию и запела первым. Надо сказать, что голос мой тогда был очень звонким. Звучание сразу стало более приятным и радостным. 

Все заоглядывались. Я как-то не сразу поняла, что эти взгляды были неодобрительными, пока не посмотрела на мать Арсению. Она смотрела прямо на меня, почти в упор. Я поперхнулась, замолкла, а потом запела так, как все. Но недоумение осталось. 

Помолившись, все сели за столы. Раздался звонок колокольчика, и мы принялись за еду. Я еще была сконфужена неудавшимся пением, поэтому сидела очень скромно. Да и есть мне не хотелось. Слишком сильно я устала. Но вот чаю бы выпила… 

Моя рука потянулась к чайнику, однако та Наташа из храма, сидевшая напротив меня, покачала головой. Я растерялась. Разговаривать во время трапезы строго запрещено, нужно есть молча, глядя в свою тарелку, и слушать чтение – назначенная сестра громко читала жития святых.

Одними губами Наташа прошептала: 

— По звонку… 

А, теперь понятно. Ладно, приспособлюсь. 

В конце трапезы, когда пропели молитву, на середину вышла молоденькая – лет 20 – послушница в платке, повязанном на лоб, и попросила прощения у всех. Потом смешливо посмотрела на мать Арсению: 

— Всё? Я больше не повар? 

Это была послушница Вика. Интересно, что в крещении она была Ларисой, и во всех монастырских помянниках была записана как послушница Лариса. Но я, чтобы не путаться, решила звать ее только Викой. Она была веселой, жизнерадостной девушкой, постоянно нарушающей монастырский устав и никого не боящейся. С ней было интересно. 

После трапезы дежурные сестры стали убирать со столов, а остальные почему-то очень быстро побежали в коридор. Там на стене висел какой-то листок. Я пригляделась. Ага, послушания на завтра. Кухня, клирос… так… О! Уборка храма – паломница Ольга. То есть я. Ой, мытьё посуды тоже я. А как же это успеть? 

Оказалось, что уборку храма нужно сделать днем между службами, а посуду мыть после вечерней трапезы. 

Всё это мать Арсения, которая была благочинной (старшей сестрой и помощницей матушки игумении) объясняла мне на ходу. Она повела меня в паломническую келью, по дороге посмеиваясь:

— Матушка меня спрашивает: куда новенькую поселишь? А я говорю: ну куда – на кладбище! 

Я растерянно посмотрела на нее, затем вокруг. Да, действительно. Возле корпуса, куда мы направлялись, были видны кладбищенские кресты. Маленькое кладбище на территории монастыря, где похоронены первые сестры, которые строили эту обитель. 

Мать Арсения показала мне, как открыть кодовый замок, и распахнула дверь в паломническую. Там стояли четыре кровати, небольшой компьютерный стол, стул и шкаф. Чуть дальше была дверь. Я заглянула – санузел. Неплохо. После дороги мне очень хотелось принять душ. Что я и сделала. И поскорее отправилась спать – я уже знала, что подъем будет в пять утра.