Записки неудавшейся инокини

Глава 5

Всё это было вчера. А сегодня, проснувшись по удару колокола, я полежала минут пять. Подумала, что помолиться в храме и так начать новый день будет очень здорово.

Я поскорее оделась и вышла на улицу. За ночь талая вода замерзла, дорожка превратилась в настоящий каток. Кое-как я доползла до храма и заглянула внутрь. Темно и тихо. Интересно, а где все? Неужели я зря встала в такую рань?

Неловко повернувшись, я поскользнулась и рухнула на обледеневшие храмовые ступеньки. Было очень больно – до тошноты – но нашла в себе силы подняться. Однако вокруг никого не было, на улице было холодно, и я решила зайти в храм. 

Постепенно к 5:30 собрались и другие сестры. Они разместились в правой половине храма, где стоял аналой с лежащим на нем канонником – собирались читать полунощницу. Я решила тоже подойти поближе, чтобы лучше слышать то, что читают. Но мать Арсения резко меня одернула: 

— Здесь только сестры! Встань с другой стороны! 

Мне стало стыдно, хоть я и не понимала, чем же так провинилась – ведь я просто не знала, какие тут порядки. А вдруг мне и на полунощницу ходить нельзя?! Я потихоньку отошла на другую половину. Акустика в храме была прекрасная, поэтому мне и там было всё слышно.

Утреннее правило закончилось. Сразу после него – в 7:00 – началось утреннее богослужение. В храме были только я и еще одна девушка – паломница Лена алтайская. Так её прозвали, потому что приехала она из Алтайского края. Она была то очень угрюмая, то резко веселая (правда, ненадолго). Все её движения были резкими и быстрыми. Она следила за свечками в храме. Все остальные сестры поднялись на балкон – читать и петь. 

Я присела в крайнюю стасидию. Стасидия – это специальное сиденье с высокими подлокотниками, в котором можно и стоять, и сидеть. Это афонское изобретение. 

Началась служба – великопостная утреня, часы и, поскольку была среда, Литургия Преждеосвященных Даров. Такая служба длится 5-6 часов. В монастыре стараются служить максимально по уставу. 

Стали читать кафизмы. Во время этого чтения разрешается сидеть. Я знала это, но боялась задремать сидя, поэтому осталась стоять. Уставом это не запрещается. Но тут ко мне подошла мать Арсения: 

— Сейчас положено сидеть! 

— Да, я знаю, но пока постою.

— Нельзя! Или я доложу матушке, что ты не слушаешься, — угрожающе произнесла мать Арсения. 

Для меня угроза была неожиданной. Видя, что мать Арсения не шутит, и чувствуя, что угроза имеет под собой какое-то основание, решила всё же сесть. Хотя про себя еще удивлялась, ведь я, по сути, ничего не нарушила.

* * *
"Послушание паче поста и молитвы". Да, эта фраза знакома многим. И я, когда шла в монастырь, свято верила в силу послушания. В монастыре всё делается только по благословению. Хорошо это или плохо?

Конечно, в норме жить в послушании хорошо. Легко. Тебе не нужно ни о чём заботиться, ничего решать — всё уже решено за тебя твоим духовным наставником.

С другой стороны — а какой он, этот наставник? И можно ли ему всецело довериться? Помните, в Библии сказано о том, что когда слепого ведёт слепой — не оба ли упадут в яму?

Изначально у меня не было оснований не доверять монастырскому начальству. Плюс свою роль сыграли розовые очки новоначалия. Да и вообще — если веришь наполовину, то это уже не вера.

Послушание было тем, ради чего я шла в монастырь.

Приближалась Пасха. В монастыре кипела работа — нужно было привести всё в порядок к празднику. В храме отмывали стены, потому что вид у них был "закопченный" — шахты рядом, отмывать такую жирную сажу было очень трудно. Сложность была еще и в том, что делалось это на последних неделях Великого поста, когда все ослабели от скудной постной пищи и очень долгих служб со множеством земных поклонов.

И вот однажды — в тот день я несла послушание помощника повара — как гром с ясного неба, пронеслось известие: выгнали послушницу Вику. Ту самую смешливую девушку, которая была поваром в первый мой монастырский день.

Услышав это, я растерялась и даже испугалась. Особенно после более подробного рассказа. 

За новизной монастырской жизни я как-то не заметила, что буквально за три недели Вика из жизнерадостной хохотушки превратилась в замученную депрессивную послушницу. Она с трудом выполняла самые простые послушания. На клиросе она норовила забиться в уголок и поспать на подоконнике. Часто срывалась на сестер, пытавшихся её "расшевелить". 

На самом деле Вике просто был нужен полноценный отдых. Но матушка Нектария думала иначе.

В тот день на трапезе матушка решила провести так называемое "занятие". Она сообщила нам о том, что ей "пришлось отправить" Вику из монастыря. Поскольку та не слушалась, опаздывала на послушания, засыпала на клиросе и дерзила старшим сестрам.

— Конечно, это грустно, — прибавила матушка. — Ведь в миру нет счастья, там страшно жить. А те, кто ушел из монастыря, никогда не смогут жить благополучно...

И еще минут тридцать в том же духе.

В тот момент я свято верила всем словам игумении. Осуждала Вику. И боялась шагнуть за монастырские ворота.

Хотя на самом деле из монастыря можно уйти добровольно. Но нам, сестрам, всегда это преподносилось, как побег и предательство. Желающую уйти послушницу начинали запугивать рассказами о том, как страшно в миру, спрашивали: "ну что ты там не видела? Грех ведь один!".

Считалось, что даже однажды захотеть побывать в монастыре — это знак свыше. Однако какой неофит не мечтал о монашестве? Те, кто лишь начинает воцерковляться, очень часто стремятся в монастыри, вдохновленные разными книгами. И хорошо, если такому рьяному встретится мудрый священник, который сможет удержать от опрометчивого шага.