Записки ночью из холодного отеля

9. Рыбный день

В соавторстве с Александром Резовым.

Однажды я видел, как на улице Иисус пил пиво из горла.

В переулке было темно – уличные фонари, если когда-то и горели, теперь служили только декорацией на сцене небольшого провинциального театра, зрителями которого еженощно становились жители двух кирпичных домов. Дома стояли друг напротив друга на расстоянии трех метров, что создавало необходимые условия для проведения досуга. Если кто-нибудь из жильцов жалел денег на занавески, его личная жизнь становилась достоянием города. Например, в тихие субботние вечера можно было сидеть в кресле со стаканом пива в руке и наблюдать за развитием половой жизни Вари, продавщицы рыбного отдела в местном супермаркете. Она все время старалась отмыться – то ли от любовников, то ли от рыбы, поэтому регулярно щеголяла по квартире в поисках полотенца. Находила его и долго растиралась, потрясая крупной грудью.

Иногда в переулке кого-то рвало, кто-то звучно мочился на стенку мусорного контейнера. Благодаря расположенному неподалеку клубу, время от времени ночную тишину прерывали глухие вскрики закрепляющих знакомство парочек.

Поэтому на протяжный мужской стон никто не обратил внимания.

Классик одиннадцать лет прожил в этом районе. Сначала в доме на углу Коровина и Лесной, затем просто на углу. Летом с ночевкой было проще, даже в прохладные ночи асфальт долго оставался теплым. Зимой приходилось искать незапертые подъезды, выведенные на улицу трубы с горячей водой, у которых происходили регулярные встречи с дворовыми собаками. Очередная встреча закончилась неудачно, и теперь на правой руке у Классика остался всего один палец – большой. Несмотря на потерю, проведенное в больнице время стало для Классика единственным светлым пятном за последние полгода. Там его кормили, давали пользоваться душем и туалетом и постоянно присматривали, точно за ребенком.

Свою кличку Классик получил от Терьера, большого оригинала, бывшего музыканта, чьи концерты некогда собирали тысячи поклонников. Он до сих пор хранил коллекцию старых афиш в коробке из-под обуви. Когда Классик попал на улицу, Терьер стал для него наставником: учил бывшего педагога заново жить, переосмысливать ценности, давить в себе лишние чувства. При знакомстве Классик по обыкновению назвался Федором Михайловичем, на что Терьер хмыкнул и сказал: «Как Достоевского, значит? Ну что же, привет, Классик!».

Этой ночью Классику не спалось. Он вспоминал первые месяцы жизни на улице – как резал вены осколком стекла, как бросался под машину. Но его каждый раз спасали. Как назло. Словно желали продлить его мучения, заставить почувствовать то, чего он опасался больше всего на свете: бесполезность и бессилие.

Кроме того, серьезной причиной для бессонницы послужили события последних дней. Кто-то методично, ночь за ночью убивал бездомных. Тела находили в подъездах, на чердаках, в канализации, в телефонных будках, просто на улице. Один и тот же почерк: тело выпотрошено, голова отрезана. Но что пугало больше всего – это выражение лиц несчастных. Покоящиеся на асфальте головы блаженно улыбались в пустоту. Как будто именно этого момента жертвы ждали всю жизнь, и вот мечта наконец осуществилась.

Донесшийся из подворотни стон заставил Классика вздрогнуть. По звуку никак нельзя было определить, кто именно стонет; и есть уж точно несколько причин, по которым человек может стонать ночью в безлюдном переулке, но Классика ни с того, ни с сего начало трясти. В свете последних событий из всех причин вспоминалась только одна.

И она заставила Классика бежать со всех ног.

Это было в апреле.

Трава только начинала пробиваться сквозь влажную землю, почки на деревьях набухли, и весь парк стоял в салатовой нежной дымке.

Терьер расположился на скамейке, как и положено королю. Гете, Пьеро, Компрессор, Сила и Классик заняли места на земле вокруг, с уважением глядя на предводителя. Даже смятые газеты, торчащие из растоптанных ботинок Терьера, казались Классику оторочкой королевской мантии. Засаленное черное пальто было застегнуто на все пуговицы и еще больше подчеркивало царственную осанку короля бомжей.

Да уж. Терьер — король помойки. Классик отвел взгляд и вздохнул.

Погода навевала на бывшего учителя старших классов тоску. Теплый ветер нес особые запахи: просыпающейся земли, свежести и молодой зелени. Весна, будь она проклята. Ветер ерошил давно немытые волосы на затылке. Скоро закончится первая смена, прозвенит звонок, школьники побегут домой, радуясь, что еще один день прошел — и каникулы все ближе. В это время Классик обычно курил в открытое окно учительского туалета, глядя на асфальтовую площадку перед школой, и ждал следующего урока.

- ...на этом закончим! - отрезал Терьер, и Классик очнулся.

Сила, огромный бродяга с бельмом на глазу, угрюмо заворчал.

- Ты чем-то недоволен, Сила? - ласково спросил Терьер.

- Я собрал целых двенадцать бутылок, а Гете всего десять. Но его ты не ругал, а я крайний, да?

- Гете болен и стар, а ты здоров и силен. В твоем случае это всего лишь лень. Я понятно излагаю?

- Почему ты всегда главный? – вместо того, чтобы признать ошибку, Сила насупился.

Король посмотрел на него, как на пустое место.

- Я собрал вас здесь, друзья мои, не просто так. Есть повод, и повод этот печален и ужасен. Темный король снова здесь, - Терьер обвел всех взглядом. - Он убивает моих подданных. Он вспарывает им животы и отрезает головы.

- Каких подданных? Ты сдурел, Терьер?! - огромный бомж вскочил. - Тебе никто не подчиняется – кроме этих придурков!

- Сядь, Сила, - приказал Терьер. В голосе короля зазвенел металл.

Огромный бомж нехотя подчинился.

- За последний месяц пропало четверо наших, - продолжал Терьер. - Боюсь, они больше не вернутся.

- Касторкин тоже? – Гете поднял голову.