Записки Путешественника

РЫБНИК, ЩИ И КАША ГРЕЧНЕВАЯ

Записки кухмистера Василия Семёновича Подъячева

Русская душа в астраханской степи

Село Началово, Июнь 1874 года

Глава первая, в которой наш герой обретает нечаянную родину

Братец мой, дорогой читатель! Есть в странствиях одна удивительная закономерность: чем дальше уезжаешь от дома, тем ближе к нему почему-то становишься. Объездив полгубернии, перезнакомившись с немцами, армянами, калмыками, евреями, персами и татарами, отведав их кушаний и наслушавшись их историй, я вдруг ощутил такую острую тоску по чему-то своему, исконному, русскому, что хоть в петлю лезь, хоть обратно в Тамбовщину трясись.

Но судьба, как вы уже знаете, надо мной подшучивает постоянно. Едва я засобирался в обратный путь, как встречаю на астраханском базаре мужичка — лапотки, бородка клинышком, глаза синие-пресиние, совсем как у наших, тамбовских.

— Земляк, что ль? — спрашиваю.

— А ты откель? — щурится.

— Тамбовский, — говорю. — Кирсановского уезда.

Мужичок аж прослезился. Бросил мешок с рыбой, обнял меня прямо посреди базара, среди персов, армян и прочего разноплеменного люда.

— Брат ты мой! — кричит. — Родная душа! А я-то из Моршанска сам! Седьмой год тут, в Началове, обретаюсь. И тоскую, тоскую, Господи!

Звали мужичка Прокопий Ильич Завялов. И был он, как выяснилось, старожилом села Началова, что всего в пятнадцати верстах от Астрахани, на речке Болде. Ухватил он меня за рукав и потащил:

— Поехали, Василий Семёнович! У нас там всё по-нашему, по-тамбовски. И печи русские, и щи суточные, и каша гречневая с грибами, и рыбники такие, что пальчики оближешь. А народ — одно слово, наш, коренной, хоть и в Астрахани живём.

И я поехал. Ибо понял: вот оно, то самое, что я искал. Не экзотика, не диковинка, а корень. Астраханский, но русский. Чужой, но свой.

Глава вторая. Историческая, в которой я узнаю о селе Началово такое, чего и не чаял

Дорога до Началова заняла часа три — неблизкий путь, да и распутица ещё не совсем улеглась. Ехали мы на телеге, гружённой всякой всячиной, и Прокопий Ильич, покуривая самокрутку, повествовал:

— Село наше, Василий Семёнович, сто девять лет назад основано, в 1765 году. Государыня Екатерина Алексеевна повелела переселять сюда крестьян из внутренних губерний — из Тамбовской, Пензенской, Рязанской. Места пустовали, рыбы — тьма, земля — чернозём, только руки приложи. Ну и понаехали наши. Сперва, сказывают, всего душ триста было. А нынче — волостной центр! Церковь каменная, школа, лавки купеческие, даже кирпичный завод имеется. И всё — своими руками, нашими, тамбовскими.

— А название откуда? — спрашиваю. — Началово...

Прокопий Ильич хитро прищурился:

— А ты думаешь, отчего? От слова «начало», вестимо. Как стали селиться, так и положили начало новой жизни. Кто на старом месте остался — те там, в Тамбовщине, живут. А кто сюда подался — те здесь, с нуля, всё начинали. И дома, и семьи, и хозяйство. Всё сызнова, всё с Божьей помощью.

Задумался я. Ведь и правда: Началово — имя говорящее. Символичное. Как будто сама судьба велела этому селу стать началом новой страницы в жизни переселенцев. И моей, выходит, тоже.

Въезжаем в село. Широкая улица, вдоль неё избы — добротные, пятистенки, с резными наличниками. Огороды, сады, скотина пасётся. И над всем этим — колокольня церкви Рождества Пресвятой Богородицы, белая, стройная, с золотым крестом, что горит на солнце, как свеча.

— Наша, — кивает Прокопий Ильич. — Приходская. Батюшка у нас отец Николай, человек душевный. И хозяйство при церкви — огород, пасека. Всё, как у людей.

Остановились мы у избы на краю села. Большая, под железной крышей, с резными ставнями. На крыльце — баба в платке, дородная, румяная, руки в муке.

— Вот, Федосья, — говорит Прокопий Ильич, слезая с телеги. — Гостя привёз. Земляка нашего, тамбовского. Кухмистер, между прочим. Еду, говорит, изучает, по записям собирает.

Федосья — жена его, стало быть — всплеснула руками:

— Батюшки! Земляк! Да проходи в избу, гостем будешь! А я как раз тесто поставила, рыбник затеяла. И щи в печи томятся — вторые сутки уже. Ну, Прокопий, молодец, догадался!

И потекло моё пребывание в Началове, как мёд по чак-чаку — медленно, сладко и с большим смыслом.

Глава третья. Кулинарная, в которой я постигаю тайны русской печи

Федосья Ильинична (тёзка мужа, надо же!) оказалась бабой деятельной, говорливой и на редкость хлебосольной. Усадила меня за стол, налила квасу домашнего — холодного, с мятой, такого, что зубы ломит, — и начала хлопотать у печи.

А печь, братец мой, в доме у Завяловых была — загляденье. Русская, беленая, с лежанкой, с устьем широким, с заслонкой чугунной. В ней, по словам Федосьи, и хлебы пекутся, и щи томятся, и каша преет, и пироги румянятся.

— У нас, Василий Семёнович, — говорит она, ухватом орудуя, — всё через печь идёт. Печь — она как мать родная: и накормит, и обогреет, и спать уложит. В городе-то у вас, поди, плиты да духовки, а у нас — дух, жар, томление. Это не сравнить.

И начала она одно за другим выставлять на стол свои творения.

БЛЮДО ПЕРВОЕ: ЩИ СУТОЧНЫЕ ИЗ РУССКОЙ ПЕЧИ

Философия: Федосья объяснила мне, что щи суточные потому так и называются, что готовить их надобно не меньше суток. А то и двое. Вчера сварила — сегодня поставила в печь томиться, завтра только есть можно. За это время капуста, мясо, коренья сродняются друг с другом, становятся единым целым, и вкус получается такой глубины, что ложка стоит.