Записки Путешественника

УХА ТРОЙНАЯ ПО ЧЕРНОЯРСКИ или НОВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ КУХМИСТЕРА ПОДЬЯЧЕВА

(Записки кухмистера Василия Семёновича Подъячева. Июль 1874 года, пароход «Быстрый», река Волга.)

Глава первая, в которой я покидаю Астрахань и вступаю в царство воды и пара

Тот, кто думает, что путешествие начинается с билета, глубоко ошибается. Путешествие начинается с запаха. Запаха смолы, мазута, воблы, дегтя и той особой речной свежести, которая не спутаешь ни с чем. В это астраханское утро, когда солнце ещё только примерялось к куполам кремля, а базарные торговцы уже затягивали свои бесконечные «а вот ры-ы-ба, ры-ы-ба», я стоял у причала Общества «Кавказ и Меркурий» и вдыхал этот аромат полной грудью.

Пароход назывался «Быстрый». Имя, должен заметить, с намёком: пароходы этого общества ходили по Волге уже лет тридцать, и «Быстрый» был из тех, что помоложе — колёсный, двухпалубный, с высокой трубой, из которой валил густой дым, с медной надписью на борту и с такой важной осанкой, словно это не пароход, а сам губернатор отчаливает в инспекционную поездку.

Народу на пристани — тьма. Купцы в картузах, приказчики с папками, бабы с узлами, солдаты-отпускники, бурлаки в рваных армяках, барышни под зонтиками. Крики, гам, мат, лязг цепей, вопли носильщиков — всё это сливалось в единый гул, над которым властвовал густой бас пароходной сирены.

Билет я взял второго класса. Первый — для толстосумов, третий — для тех, кто спит на мешках с мукой. Второй — самая правильная середина: каюта на двоих, койка с чистой простынёй, рукомойник, а главное — общая столовая, где кормят не хуже городского трактира, а иногда и лучше.

Каюта моя оказалась на левом борту, с окном, выходящим на воду. Соседа мне не дали — Бог миловал, так что я разложил свои пожитки: началовский узелок с рыбником, баночку топлёного масла, заветную Памятную книжку, чернильницу, перья, стопку бумаги. И — замер. В окно было видно, как матросы отдают швартовы, как чайки срываются с крыш, как медленно, очень медленно, начинает отдаляться берег.

— С Богом! — крикнул кто-то с пристани.

— С Богом! — ответил капитан с мостика.

И «Быстрый» вздохнул, качнулся и плавно, как большая утка, вышел на стремнину.

Глава вторая, в которой я знакомлюсь с сокамерниками по плаванию

Первые полчаса я простоял на палубе, глядя, как Астрахань тает в утренней дымке. Кремль, белые церкви, бесчисленные мачты, купола — всё это становилось всё меньше, всё игрушечнее, пока не превратилось в тонкую полоску на горизонте.

— Первый раз по Волге? — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял мужчина лет пятидесяти, коренастый, с окладистой русой бородой, в хорошем сюртуке, но без галстука, с добрыми, чуть насмешливыми глазами.

— Второй, можно сказать, — ответил я. — Вниз по течению ходил, а теперь — вверх.

— А-а, — протянул он, — значит, снизу идёте. Ну, тогда мы с вами почти земляки. Я-то из Саратова, по арбузной части. Степан Кузьмич Берестов, к вашим услугам.

Арбузник! Это уже интересно. Астрахань славится арбузами, но и саратовские, говорят, не хуже. Мы разговорились. Степан Кузьмич оказался купцом второй гильдии, торгующим арбузной патокой, вяленой дыней и прочими сладостями. В Астрахань приезжал за сахаром и персидским изюмом, а теперь возвращался домой.

— Вы, как я погляжу, человек пишущий, — заметил он, глянув на мою папку. — Летописец, что ли?

— Кухмистер, — признался я. — Путешествую, собираю рецепты, записываю, что люди едят, как готовят, что при этом думают.

Степан Кузьмич хмыкнул:

— Ну, на нашем пароходе вы материала наберётесь. У нас тут и рыбаки-староверы, и солдаты, и мещане, и приказчики. Вон, видите старичка с котомкой?

Он кивнул на скамейку, где сидел сухой, поджарый мужичок в длиннополом кафтане, с окладистой бородой и строгим взглядом.

— Это Ферапонт Силыч, старовер-рыбак из-под Чёрного Яра. Он всю жизнь на тонях, рыбу солит, вялит, коптит. У него такое искусство, что осетрина получается слаще миндаля. Но он не всякому расскажет. Если расположите к себе — может, и поделится секретом.

— А вон те двое? — спросил я, заметив двух молодых людей в форменных фуражках, оживлённо спорящих у борта.

— Приказчики с кожевенного завода, из Царицына. В Астрахань ездили за товаром, теперь обратно. Бойкие ребята, языкастые, за словом в карман не лезут. Если хотите про кожу узнать или про то, как купцы обманывают — они расскажут.

— А девушка? — спросил я, кивнув в сторону скамьи, где сидела молодая особа в ситцевом платье, с большим плетёным коробом на коленях. Она держалась особняком, но с любопытством поглядывала по сторонам.

— А это, — Степан Кузьмич понизил голос, — Марья Васильевна, мещанка из Астрахани. Едет к родственникам в Царицын. Короб у неё, говорят, с соленьями да вареньями — мать снарядила. Может, и нам перепадёт, если подружиться.

Я оглядел эту пёструю компанию и подумал: «А ведь правду говорят, что дорога — лучший университет. И не столько про города, сколько про людей».

Глава третья, в которой я обедаю в пароходной столовой и делаю первое открытие

Ровно в полдень по пароходу разнеслось: «Обед на первой палубе!»

Общая столовая второго класса помещалась в носовой части, светлая, с длинным столом, покрытым клеёнкой. Окна выходили на Волгу, и, пока мы ели, берега проплывали мимо, как картинки в волшебном фонаре.

Подавал повар-татарин, хмурый мужчина с большими усами, который, однако, накладывал порции с поистине царской щедростью. Меню в тот день было такое: