Записки Путешественника

САРАТОВСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Здравствуйте, мой друг!!!

Пароход «Смелый» (а «Быстрый» ушёл в ремонт) отчаливает ровно через час. Василий Семёнович уже на пристани, прощается с купцом Берестовым, вдыхает солёный волжский ветер и открывает новую страницу своих путешествий.

(Записки кухмистера Василия Семёновича Подъячева. Конец июля 1874 года. Пароход «Смелый», Волга, курс на Саратов.)

Глава двенадцатая. В которой я покидаю Царицын и снова оказываюсь на воде

Царицын остался за кормой. Город — шумный, купеческий, арбузно-калачный — медленно уплывал назад, пока не превратился в тонкую полоску на горизонте. Я стоял на палубе, сжимая в кармане заветный узелок с гостинцами: банку арбузной патоки, колбасу от атамана Калитина и два калача, которые Степан Кузьмич сунул мне в дорогу с наказом: «Съешь в Саратове, а там уже свои калачи пробуй».

Пароход наш назывался «Смелый». Не таким он был щеголеватым, как «Быстрый», зато надёжным, как старый волжский бурлак, и ходил по расписанию с точностью аптекарских весов. Капитан, пожилой, с седыми бакенбардами и медной трубкой в зубах, крякнул, узнав, что я кухмистер:

— Ну, пиши, пиши. На Волге без записей нельзя. Забудешь, что в какой пристани ел, потом не вспомнишь. А у нас на каждой пристани — своё. В Дубовке — арбузы, в Камышине — рыба, в Саратове — калачи, а дальше, в Самаре, уже иная кухня, иной дух.

Я пожелал капитану попутного ветра и отправился обустраиваться на новом месте.

Глава тринадцатая, в которой я знакомлюсь с попутчиками и слышу саратовские легенды

Пароходная публика на «Смелом» оказалась ещё пестрее, чем на «Быстром». Здесь были:

— Аристарх Платоныч Жилин, саратовский купец-хлеботорговец, мужчина дородный, с окладистой бородой и золотыми очками. Он возвращался из Царицына, где закупал арбузы для саратовской ярмарки, и всю дорогу рассказывал о том, как «правильный купец должен торговать: с понятием, с уважением, но без лишних скидок».

— Матрёна Терентьевна Шелестова, бывшая крепостная, а ныне вольная мещанка, ехавшая к сыну в Саратов. Она везла с собой два огромных короба: один — с соленьями, другой — с вареньями. «Сынок мой, — говорила она, утирая платком лицо, — приказчиком служит у купца Масленникова. Соскучился по домашнему. Я ему и огурчиков солёных, и капустки квашеной, и грибков маринованных… А варенье — смородиновое, вишнёвое, яблочное — пусть с чаем балуется».

— Филипп Силантьич Гусев, отставной солдат, служивший на Кавказе, а теперь возвращавшийся в родную Симбирскую губернию. Он был молчалив, суров, но когда речь заходила о еде, оживлялся: «А вы пробовали кавказскую кухню? Шашлык, люля, долма? Вот это еда! У нас, в Симбирске, этого нет. У нас — каши, щи да пироги. А там — мясо, зелень, специи… Язык проглотишь».

— Две девушки-мещанки, Анюта и Настенька, ехавшие в Саратов на заработки. Они хихикали, шептались и то и дело доставали из узелка калачи с маком, испечённые их матушкой.

— Истома Хрисанфыч Закусин, мелкий торговец пряностями, который всю дорогу нюхал свою ладонь (на ней у него была, как он уверял, проба настоящего шафрана) и пытался продать мне гвоздику, корицу и «удивительный перец из индийских земель».

За обедом в общей каюте разговорились. Матрёна Терентьевна угостила всех своими соленьями, купец Жилин достал бутылку смородиновой настойки («для разговору»), а я, в свою очередь, поделился царицынской колбасой.

— Саратов, — начал Жилин, отрезая кусок колбасы и намазывая его горчицей, — это вам не царицынская крепость. Это город хлебный, торговый, купеческий. У нас калачи такие, что московские барыни выписывают. У нас рыба копчёная — пальчики оближешь. У нас пироги с сигом, судаком, стерлядью — закачаешься. И у нас немцы живут, в колониях, такие сыры делают — во всей России знают.

— А астраханскую воблу пробовали? — спросил я.

— Пробовал, — усмехнулся купец. — Вобла — это хорошо. Но саратовская рыба, она нежнее. У нас Волга широкая, течение не такое быстрое, рыба отъедается на спокойной воде. Вот вы в Саратове попробуйте — сами увидите.

— А что, правда, что саратовские калачи пекут по особому рецепту? — не унимался я.

— Истинная правда, — подмигнул Жилин. — В нашем Саратове есть калачник, Трофим Ермолаич, он уж лет сорок печёт, и рецепт свой передаёт только из рук в руки, да и то не каждому. Вот приедете — я вас с ним сведу. Только угостить его надо будет, он человек обстоятельный.

Так, за разговорами и угощениями, мы проплыли мимо Дубовки («арбузная столица», сообщил купец, «но царицынские лучше»), мимо Камышина («рыбное место, там сома такого ловят — в лодку не влезает»), и к вечеру показался Саратов.

Глава четырнадцатая, в которой я впервые вижу Саратов и попадаю на постоялый двор к купчихе Глафире

Саратов встретил нас закатом. Город лежал на высоком берегу, растянувшись вдоль Волги на многие вёрсты. Купола церквей, крыши домов, дымки из труб — всё это горело в лучах уходящего солнца, и казалось, что город объят огнём.

— Вот он, красавец! — воскликнул Жилин. — Хлебная столица Поволжья. Здесь и мука, и рыба, и соль, и лес, и нефть. Всё есть, всего вдоволь. Потому и народ здесь сытый, довольный, на еду не скупящийся.

Пароход причалил к пристани, и я, поблагодарив Жилина за обещание познакомить меня с калачником, сошёл на берег. На пристани, как и в Царицыне, было шумно, людно, пахло рыбой, дёгтем, квасом и... чем-то сладким, хлебным, уютным.

По совету того же купца, я отправился на постоялый двор, который держала вдова купца Глафира Тихоновна Желудкова. Двор этот находился недалеко от пристани, но в тихом переулке, и славился тем, что там «и накормят вкусно, и спать уложат чисто, и обвесят не больше, чем следует».