Записки Путешественника

КАЗАНЬ

(Записки кухмистера Василия Семёновича Подъячева. Август 1874 года. Город Казань.)

Глава двадцать первая. В которой я впервые вижу Казань и теряю дар речи

Казань, братец мой, — это не город. Это — сказка, рассказанная на татарском и русском языках одновременно, так что половину слов понимаешь, а половину — чувствуешь.

Пароход наш подходил к пристани ранним утром. Солнце только всходило, и первые его лучи ударили в купола Благовещенского собора и в высокий минарет мечети, что стоит на самой высокой точке кремля. И крест, и полумесяц горели золотом, и не понять было, где кончается одно и начинается другое.

— Ну, как вам, Василий Семёнович? — спросил Пётр Сергеич, стоя рядом и покуривая трубочку.

— Ничего подобного не видывал, — честно признался я. — В Астрахани тоже народы перемешаны, но там тот восток, персидский, жаркий, пряный. А здесь — северный восток, лесной, с хвоей и мёдом, с яблоками и барбарисом. Иной дух, иная песня.

— То-то, — усмехнулся приказчик. — А вы попробуйте татарскую кухню — тогда поймёте, о чём я.

Сходили мы на берег. Казанская пристань была не чета астраханской или царицынской — тут не пахло воблой и арбузами, зато пахло лесом, хлебом, мёдом и... дымком, как от дальней пасеки.

Пётр Сергеич усадил меня в пролётку и мы поехали через весь город к дому его хозяина, купца первой гильдии Захара Алексеевича Гусельникова.

Казань поражала. Узкие улочки, застроенные деревянными домами с резными наличниками, сменялись широкими проспектами с купеческими особняками в два-три этажа. Лавки с мёдом, с кожей, с воском, с пряностями. Мечети — каменные, с бирюзовыми куполами, и рядом — церкви с луковками. Татарские женщины в ярких платках, русские купцы в сюртуках, муллы в тюрбанах, попы в рясах — всё это двигалось, шумело, жило.

Дом Гусельникова стоял в тихом переулке у кремля. Был он двухэтажный, каменный, с колоннами и с мезонином, с большим двором и с флигелем для прислуги. У ворот — вывеска: «Гусельников З.А. Оптовая и розничная торговля мёдом, воском, сушёной малиной и казанским чак-чаком».

В дверях нас встретил сам хозяин — мужчина лет шестидесяти, с окладистой чёрной с проседью бородой, в расстегнутом сюртуке, поверх которого был повязан белый фартук. Глаза у него были хитрые, умные, и пахло от него... мёдом и хвоей.

— Ааа, Пётр Сергеич! — загремел он, обнимая приказчика. — Вернулся! А это кто с тобой?

— Кухмистер, Захар Алексеич. Василий Семёнович Подъячев. Путешествует по России, собирает рецепты народов.

— Вот это дело! — Гусельников хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. — У нас, у казанских, это можно. Проходите в дом! Сейчас мы вас таким чаем угостим — Казань вспомните!

---

Глава двадцать вторая, в которой я дегустирую татарский чай и впервые слышу о медовых тайнах

Чай пили в горнице, просторной, чистой, с половиками на полу и с круглым столом, накрытым вышитой скатертью. Подавала сама хозяйка, Галима Абдулловна, супруга Гусельникова, женщина невысокая, полная, с румяными щеками и быстрыми руками.

— У нас чай особый, — сказала она, ставя передо мной большую пиалу. — Не такой, как у вас, в русских трактирах. Мы завариваем его с чабрецом, с душицей, с листом смородины. А вместо сахара — мёд. Наш, казанский.

Я попробовал. Чай оказался густым, ароматным, с травяным привкусом и с долгим, сладким послевкусием, которое оставалось во рту, как воспоминание о летнем луге.

— А настоящий татарин, — продолжила Галима, — пьёт чай из пиалы, держа её на ладони, и дует на неё три раза, чтобы не обжечься и чтобы ветер принёс хорошие вести.

— А ещё, — подхватил Гусельников, — к чаю у нас подают чак-чак, кош теле (это такие хворостики), баурсак (шарики из теста, жареные в масле) и пряники медовые с корицей.

Пока мы пили чай, я выведал у хозяина, что большую часть своих медовых изделий он поставляет в Москву и Питер, а также в Персию и даже в Индию.

— У нас, в Казани, — сказал он, — мёд особый. Вокруг города леса, в лесах — липа, малина, кипрей, таволга, дягиль. Пчёлы собирают нектар с этих трав, и мёд получается ароматный, тягучий, с горчинкой. Его и лекарством можно пить, и к чаю подавать, и в выпечку класть.

— Можете показать? — спросил я, уже доставая тетрадь.

— Не только покажу, но и угощу, — пообещал Захар Алексеич. — Давайте завтра с утра поедем на пасеку. Она у меня за городом, в лесу. Там и посмотрите, как пчёлы живут, и мёд отведаете разного — липовый, гречишный, лесной, таёжный. А потом... — загадочно добавил он, — потом я покажу вам, как готовят настоящий казанский чак-чак.

---

Глава двадцать третья. В которой я посещаю пасеку и понимаю, что мёд — это философия

Пасека Захара Алексеича находилась в тридцати верстах от Казани, в сосновом бору, рядом с озером. Мы ехали туда на паре лошадей целых два часа, но время пролетело незаметно — хозяин рассказывал о пчёлах так увлечённо, что я забыл про дорожную тряску.

— У нас, в Казани, — начал он, — пчеловодство — это древнее искусство. Ещё булгары держали борти (дупла) в лесах и собирали дикий мёд. А когда пришли татары, они это искусство переняли и усовершенствовали. Мой прадед, Ибрагим Гусельников, первые ульи поставил на этом самом месте ещё при государе Александре Павловиче. С тех пор пасека не переводится.

Пасека оказалась большой — более сотни ульев, покрашенных в синий, красный и зелёный цвета (как узнал я, каждый цвет — для своей породы пчёл). Пахло мёдом, воском, дымом и сосновой смолой. Пчеловод, старик в сетке и белом халате, показал мне, как доставать соты, как откачивать мёд, как отделять воск.