Заповеди мертвой страсти

Пролог. Колыбель из костей и пепла

В те потаённые века, когда лик земли ещё не был скован чуждыми законами, границы меж Явью и Навью истончались с каждым приходом сумерек. То было время, когда под покровом долгой шестнадцатичасовой ночи дышало тёмное, корявое волхование, а из дремучих лесов, где вековые ели переплетались корнями с гнилыми чёрными болотами, исходил морозный пар. В самом сердце этого сурового края, зажатое средь хребтов, высилось городище Обзань — мрачный узел из тёсаного, поросшего лишайником камня. Обзань держала в своем повиновении весь лесной край. Жители окрестных весей были связаны круговой порукой и тайным, страшным пактом с теми, кто уберёг городище от тварей, выползающих из тьмы.

Но ещё глубже в лесной глуши, у самых подножий угрюмых гор, притаилась деревня Мглань. Её тяжёлые, двух и трёхэтажные бревенчатые дома врастали мшистыми венцами в колючий, седой снег. Зимой, в пору правления грозной Мораны, стужа здесь пронизывала людей до самых костей, а прямо под окнами, хрустя настом, могли средь бела дня пройти голодные волки.

Пока иные веси выкашивал чёрный мор, пока южные кочевичи жгли чужие гумна, во Мглани закрома ломились от тяжёлой ржи, а скот множился, не зная падежа. Местные знали, чья утроба хранит их сытость.

В самой глубокой, беспросветной расщелине скал — во Веретети, где мрак не рассеивался даже в полдень, — обитала хозяйка гор, древняя богиня Верена. Одиночество её было безмерным, а лоно — ненасытным. Когда земля остывала и переставала приносить плоды, старейшины Мглани вершили древний, сакральный ритуал.

Раз в несколько солнцеворотов они выбирали самого прекрасного юношу, едва встретившего свою двадцатую зиму. Его не спрашивали. Мужики волокли бедолагу на капище силой, зачастую ломая несчастному пальцы в процессе борьбы, затем привязывали его за руки и за ноги к высеченному в скале каменному лику и оставляли на три ночи. Если на четвёртое утро сердце юноши ещё билось, считалось — Верена одобрила новую плоть. Тогда старейшины копали трёхметровую яму, вонзали в живую, ещё трепещущую грудь жертвы дубовый клин, пуская чистую, горячую кровицу, и заживо засыпали землёй. Добровольцев на этот ритуал не было никогда. Страх выедал людей изнутри, но община продолжала кровопролития, скованная сытым договором.

Иногда кровавый выкуп платили даже раньше срока — когда девичья ревность во Мглани закипала слишком яростно, и слишком много женщин претендовало на одного парня, сея раздор в общине. Старейшины без жалости забирали возмутителя девичьего спокойствия, отдавая его в мужья горной Богине.

Но людская похоть и трусость однажды нарушили этот вековой, чудовищный уклад.

***

В те лета во Мглани подросли три брата: темноволосый Митро, светлый, как зацветшая на июльском лугу белая таволга, Томор и младший, русый Лукаш. Красота их была не человеческой — порочной, будоражащей, коловшей глаза и девственницам, и зрелым жёнам. Старшие братья были безудержными, разгульными гуляками. В их жилах текла будто не кровь, а хмельная, греховная брага.

Летними ночами, когда чаща исходила приторным запахом медуницы и волчеягодника, братья устраивали в полях и на сеновалах дикие, бесстыдные игрища. Они уводили деревенских девок толпами, стравливая подруг ради забавы. В пышных, мягких стогах сена разыгрывался настоящий разврат. Митро брал девиц резко, страстно, с особым звериным, обжигающим исступлением. Его кожа горела живым жаром, крупные капли пота падали на вздымающиеся девичьи груди, а сильные пальцы оставляли багровые синяки на нежных бёдрах, пока девы стонали, кусая губы до крови и выгибаясь под ним в сладкой муке.

Томор же ласкал их неторопливо, надменно, с чуть заметной издевательской усмешкой на губах. Он двигался медленно, с расстановкой, заставляя несчастных девиц ползать перед ним на коленях, умоляя о соитии, подчиняя их своей ледяной, неодолимой воле. Они сменяли друг друга, деля одну изнывающую от похоти девицу на двоих, заставляя её вкушать их плоть одновременно, пока ночной туман клубился вокруг их лоснящихся, переплетённых тел.

Но был и третий брат. Тихий, пугливый Лукаш безмолвно следовал за харизматичными братьями. Он прятался в тени разлапистых елей или за ворохом соломы, широко распахнутыми, лихорадочными глазами наблюдая за чужой наготой, за тем, как Митро впивается зубами в девичьи шеи, а Томор сжимает тонкие талии. Содрогаясь от стыда и тайного восторга, Лукаш судорожно, до боли ублажал себя самостоятельно в темноте, глотая собственные слёзы и стоны.

Мать их, статная, строгая знахарка Рогнеда, часто заставала сыновей на рассвете, когда они возвращались в их бревенчатый дом, пахнущие чужим потом, овсяной соломой и грехом. Она кричала на них, срывая голос:

— Волки лютые! Что натворили опять? На погибель себе и моему чреву блуд творите! Земля под вами разверзнется, Верена не потерпит такой скверны в своих лесах!

Митро лишь скалился, обнажая белые зубы, и обнимал мать горячими руками за плечи:

— Отчего же мы лютые, матушка? Полно тебе гневаться. Разве мы силой их волочём на сено? Они же сами нам на шею вешаются, подолы рвут, проходу у ворот не дают. Наша ли вина, что боги отлили нас из такого горячего воска?

Томор же отвечал плавно, глядя на матушку надменно:

— Не стоит нас ругать, матушка... Не девы то, а трава сорная. Сами под косу ложатся. Отчего не косить, покуда молоды?

Однажды на летнем празднике Купалы Митро приметил Любаву — чернобровую, статную дочь верховного старейшины. Девица строила ему глазки, бросала венки под ноги. Митро не устоял. Увёл её в самую глухую чащу, к шёпоту цветущего папоротника, и лишил девственности на плаще из волчьей шкуры. То было яростное, властное соитие: он вжимал её спиной в сухой мох, заставляя кричать на весь лес его имя, пока её невинная кровь марала серые волчьи ворсинки.