Заповедник нравственности

Слёзы купели.

— Федюша! Ты весь дрожишь, иди скорее ко мне!

На лицо красивой молодой женщины опустились мокрые чёрные волосы и холодные руки прострились вперёд. То ли на улице было темно, то ли стены сырой избы не пропускали солнечные лучи, и непонятно было, то ли луна так ярко подсвечивает её облик, то ли свет исходит из-за её фигуры, а точнее её видимой верхней половины, высовывающейся из кромешной тьмы.

«Ну же, ну же»,— она подзывала и, не получив ответ, погрузилась в неё до шеи. Раздался всплеск. Темнота оказалась водой, откуда она здесь, в доме? Он вдруг ощутил явный запах сырости и застоявшейся тины, а на бревенчатых стенах проявилась чёрная плесень среди дрожащих бликов.

— Нет, Алёша. Иди к нам!— знакомый голос отозвался позади, но ему хотелось пойти туда, к зовущей.

Она снова протянула к нему свои руки, и он шагнул в привычную темноту, ощутив под ногой ступень, а затем вторую и третью. От ледяной воды сбивалось дыхание, но при погружении она обдавала тело приятным теплом. Он не сделал дальше и шага, но вода прибывала и уже доходила до груди. Сердце в ней переворачивалось и стучало тише, пропуская удары, пульс тянулся тонкой нитью.

— Иди к нам! — прозвучал, как гром, командный голос, но возразить полным водой ртом он не смог. Она заполнила узкую комнату, и он почувствовал, как захлебывается.

Сотни рук вытянули его, и Алёша проснулся от падающей с крыши капели. Сначала он не мог понять, почему всё исчезло и вокруг теперь темнота, а потом понял, что она окружала его столько, сколько он сам себя помнит. Он никогда не видел сны такими, каким был этот, — голоса, ощущения и едва различимые силуэты, но никогда картины настолько явные, что ему даже показалось, что к нему пришло прозрение. Осознание того, что он, оказывается, когда-то мог видеть, заставило его испытать скучающую тоску.

Солома под ногами, бревенчатая стена и близкий запах скотины и дыма заставлял чувствовать присутствие людей и их угрозу. Кто-то мог тихо стоять за его спиной прямо сейчас, а он даже не мог об этом узнать. И ведь не сам же он сюда перебрался: его принесли незнакомые люди, а с людьми он почти не знался, только в пределах церкви, которая даже самого гнусного человека сдерживает от дурных помыслов. Редкими временами, когда он покидал её и быстро проходился по улицам, никто с ним не разговаривал, и все старались держаться подальше, потому он и не знал, какими на самом деле бывают твари божьи. Ещё они говорили ему, что раньше люди были благочестивые и правоверные, а сейчас наступил век мрака и разврата, а творения человека восстали против него.

«Как они могут править людьми? Людей много, а денег у нас в колхозе нет»,— говорил Алёша, но батюшка Серафим уверял его, что так и есть в самом деле, но он с этим никогда не столкнётся, потому что стены церкви оберегают всех сирых и убогих, а тех, кто ей верен — вдвойне.

Страх был для него неизвестным чувством, а сейчас он прочувствовал его сполна с ощущением собственного бессилия, которое было ему вполне уже знакомо. Воспоминания о кошмарах, которые рассказывал батюшка, удвоило это чувство и присоединило к себе безнадёгу, что всё, что он считал своим крестом и высшим предназначением, оказалось напрасным, ведь людские пороки неискоренимы. Он сам не смог с ним справиться.

А есть ли смысл подавлять в себе своё мирское начало, если оно рано или поздно вырвется наружу, и нужно ли склонять других на сторону света, а не оставить их оскотиниться до той степени, что и самим им станет от себя тошно и так они придут к вере без склонения?

«Есть ли свет на этой стороне — я не могу увидеть, так с чего бы думать, что он там есть»,— возникло в голове Алёши и, прежде чем погрузиться в сон, ему казалось, что этот самый свет он видит перед собой за своими закрытыми глазами, а тот его согревает.

В самом деле, ему начал сниться солнечный луг, полный трав, и безмятежно бродящие по берегу кисейные барышни в прогулочных платьях со своими женихами под руку. Но сон превратился в кошмар, когда он понял, что не узнаёт цветов и, подходя ближе к людям, не различает их лица, словно их и не было на плоских головах, без границы переходящих в шею. Он начал хватать их за руки, пытаясь остановить и всмотреться в их глаза, но в ответ слышалось лишь глухое мычание безротого тела. Грянул гром, и тучи заполонили небо, облачая солнце в тёмный туман, в котором растворились и цветы, и птицы, и люди. С неба падали крупные капли и превратились в потоки воды, затопившие луг.

— Алёшенька, иди сюда!

Галя возникла на крыльце деревянного домика и скрылась в его глубине. Он не хотел идти за ней, но тут же очутился внутри. Никакого дома — это была купель, а он стоял посреди неё в крестильной рубашке, обволакивавшей мокрое тело. Ему не разрешали окунаться, и он поспешил переодеться, чтобы никто не успел этого увидеть.

— Все уже знают! ОН всё видит!— сказала Галя, и священнослужители вторили ей хоровым разноголосием.

А Настя с Шурой и Дуней столкнули его на пол в двух шагах от пугающе чёрной воды и принялись стягивать с него одежду, благо, она не успела высохнуть и плохо поддавалась. За столько лет к нему никто не смел прикасаться, разве что отец Серафим мог ласково потрепать по голове или спине. Алёшка просил перестать, с ужасом оборачивался на бездонную глубину реки и умоляюще вскидывал голову к священникам, которые окружили их и молча стояли, с укором скрестив руки на груди.

Он вырвался и остановился на ступенях с некой угрозой «не подходите, а то я в неё сброшусь», и в следующее мгновение течение несло его через всю деревню: вот и поля, и дома, и церковь на их отшибе. Покидаю родимые дали, но отсюда не выбраться, надо мной лёд.