Заповедник нравственности

В темноте

Вокруг меня мрак и безмолвная тишь.

Нет в комнате места для тусклого света.

В углу не посмеет скрестись даже мышь.

Вопрос не звучит, и не слышно ответа.

Стоит рядом с окнами в спальне кровать,

Над ним у кровати у той изголовья

Стоит он весь в чёрном, стараясь молчать,

А взгляд его бледен, почти обескровлен.

Со мною без слов этот взор говорит,

Не двигая уст, без угроз и упрёков,

Наполнен печальною горестью вздохов,

Тяжелый, измученный, как монолит..

Проснулся Шурик среди ночи с диким биением сердца, готовящимся выпрыгнуть из груди, и встретился с непроглядной темнотой непривычно темной ночи, словно он и не просыпался, а закрыл глаза и очнулся в другом месте. Было тихо, лишь громкое дыхание соседа прерывало эту зловещую тишину, и его глубокий безмятежный сон пугал тем, что страшно было ему одному; никто не мог разделить с ним чувство необоснованного страха присутствия в пустой комнате, а уши прислушивались к каждому шороху, которого так и не последовало, усиливая испуг оказаться застигнутым врасплох.

Рука тянулась занавесить распахнутые шторы, но он боялся подойти к нему, ожидая, что в нём покажется незнакомое лицо. Небо затянули тучи. Ни лунный свет, ни сиянье звёзд сквозь них пробиться не могли, и Шурик беспомощно спрятался от неведомых страхов под одеяло, как маленький ребёнок, которому кажется, что в углу до сих пор стоит плотная тень с длинными мокрыми волосами, укачивает пустые пелёнки, потом, не найдя в них ребёнка, разрывается утробным криком и рвёт на себе рубаху, а под окнами ходит муж, утопивший её за рождение больного младенца..

Не спалось в ту ночь и Алёшеньке. Трудно было жить в богохульной избе и одним боком быть причастным к святотатству, которое не показывалось открыто, но буквально витало в воздухе, не дававшем ему дышать. Скрыть что-то от него было слишком просто, так что он не стал тревожить старуху тщетными расспросами, не привыкнув лезть в душу за подноготной. За это время он к ней не привязался, даже если умел. Легко было решиться на это, хоть и не зная что будет дальше и где ему теперь рады, не сгинет ли он в лесах в этот раз уже наверняка,— а будет, так и пусть, на всё воля божья!,— что станется с одинокой бабкой, лишь одно его тревожило: вечное неприкаянное блуждание. Человек должен быть оседлым и что-то иметь ради того, чтобы этим и жить, а у него теперь ничего не было ни впереди, ни позади, ни перед глазами.

Алёша встал с кровати в своём единственном платье и, не скрываясь, пошёл вниз, но входную дверь ему перекрыла старуха, в которую он влетел со всего хода.
— Куда собрался на ночь глядя?

— Я ухожу.

Старуха не умела уговаривать и с привычки сверкнула злобным взглядом, забыв, что на Алёшу это не производит впечатления, но он, словно чувствуя, заглянул в него своими страшными потерянными глазами. Ни один мускул не дрогнул в вечно беспристрастном неподвижном лице, не взмылись вверх чёрные брови, не сжалась тонкая фигура, а толкнулась вперёд. Восторг охватил всё его тело, ведь он не привык сопротивляться, вкладывать силы в энергичные движения и отталкивать с яркостью кого-то, и спорить, и кричать ему раньше не приходилось:

— Я ухожу! Навсегда! На вечные мытарства!

— К кому? К кому ты уйдёшь, кому ты такой будешь нужен!?

— Ни к кому и никому, уйду отсюда! Я хочу уйти ото всех, и от вас, и от других, и от себя, и от него! Я ничего не хочу! Мне ничего не надо! Я хочу, чтобы меня все оставили! Я хочу покоя!

Сила покинула его, уступив место слабости. Громкие крики надорвали связки, обилие «Я» и «Мне» взбередило его ум и заставило чувствовать горькую стыдливость за свои жалобы на судьбу: ни разу доселе он не чувствовал себя несчастным, закрывая глаза на всё, что могло показаться трудным, но стоило одной мысли проскользнуть, как они потоком хлынули на его бедную измученную душу. Если б только ране можно было знать, как она будет мучаться в условной воле, он бы и шагу не ступил за порог монастыря, ведь он и тогда не мечтал об этом.

Он вообще не мечтал ни о чём. Никогда не представлял себе грядущее, вырисовывая в своих фантазиях радостные картины, и не вспоминал о прошлом, думая, как можно было поступить иначе, и до недавних пор не видел сны о мучавших днём вопросах.

— Не ищи того, что видишь..

— Я ничего не вижу!— вскрикнул он, упав на колени.

— Видишь, но ты ей не поможешь. Нет твоей мамы давно. И могилы её не найдёшь — нет её!

— А я сделаю! Найду! Помогу!

Алёша слабо поддался за схватившей его ворот твёрдой рукой, очнувшись уже в сыром холодном месте и сразу понял, что это был тот самый сарай, в котором он и проснулся первым днём. Осознание не вызвало в нём ни страха, ни злости. Он поднялся, ощупывая стены и ища в нём знакомое «слабое» место, где доски можно было отодвинуть и выйти наружу. Обдало ночным воздухом. В нём была особая заставляющая продрогнуть свежесть, другие звуки, редкие и осторожные шевеления в траве, тихие копошения семейства ежей, идущих в сторону леса, стрекотания сверчков и писк комаров над ухом. До калитки осталось рукой подать, и найти выход можно было без труда, но теперь уже что-то не хотелось.

Парень поднял лицо к лунному свету, точно зная, что она там, светит и не греет, роняя лучи на холодную землю. Обувь где-то затерялась, и он ощущал её босыми ногами:

— Расступись и прими меня в свой покой. Мне нет на тебе места, так приюти же меня, родимая! Только ты со мной рядом, только тебя я могу почувствовать!
Сырая, слово окроплённая слезами, земля не разверзлась. Последний, кто мог бы его услышать, не отзывался, и он вернулся в свой условный каземат, ведь ни в нём, ни за его пределами никто его не ждал.