Заповедник нравственности

Прощание.

Застолье продолжалось ещё долго, и, когда они всё убрали, на дворе уже была глубокая ночь. Девочки разошлись по домам, еле держась на ногах от усталости. Галя несла к дому Шурика пирог, чтоб поставить его на подоконник. Точно такой же сейчас стоял и у неё дома — бабушки настояли, что в день рождения нужно задобрить злых духов, которые могут принести с собой болезни и несчастья, а самым несчастным и больным сейчас был этот дом. Бросив кусок к будке, она устремилась мимо пса к задним окнам, начитывая шёпотом заговор о здравии, но тут же умолкла, увидев неприкрытое шевеление под ними и человеческий силуэт.

Галя хотела было броситься бежать и в страхе попятилась назад, едва не упав на розовый куст. Хруст веток прервал тишину, и в быстром повороте головы она увидела знакомые черты. Он не развернулся к ней в полный профиль, лишь шевельнув ухом и опустив ладонь правой руки в сложенном троеперстии, но и этого было достаточно, чтоб заметить узнаваемый пустой взгляд на бледном лице с обострившимися контурами, то ли от голодания, то ли от стресса, то ли после долгой разлуки он стал казаться таким уставшим и измождённым. Алёшка прислонился лбом к холодному стеклу, и Гале показалось, что он заглядывает внутрь окна. Девушка спряталась за кустами, придвигаясь поближе к Буяну и с недоверием оглядывая человека во дворе.

Закончив, он спешно направился к калитке. Собрав в себе всю смелость и силы, она побежала к псу, боясь что тот на него нападёт, но сторож двора лишь лениво потянулся, когда через его спину быстро перешагнули. — Алёшенька! Это я, Галя!

Она бросилась к нему с искренним счастьем, до сих пор не веря, что он жив, схватила его за руку убедиться, что она мягкая и тёплая, а в трепещущих венах течёт живонесущая кровь, и крепко прижалась к его узкой взволнованно вздымающейся и тёплой в прохладе сырого воздуха груди. Ещё долго она перед сном представляла себе эту кажущуюся невозможной встречу и ответную радость приветственных объятий, но он оттолкнул её так грубо, насколько мог себе позволить. Галя посмотрела на него снизу вверх, вглядываясь в черты его лица. Нет, не показалось! Черные брови сдвинулись к переносице, взгляд забегал, будто осознавая, что с ним хотят встретиться ненавистные глаза, а бледные уста были плотно сжаты, словно неосторожные слова были готовы с них сорваться.

— Знаю, что ты. Слышал твой голос, а лучше б я был глух. Тогда бы мне не пришлось на него отзываться.

— Что же ты говоришь такое?!

— А ты что такое говоришь? Что за проклятия шепчешь? И это, стало быть, тоже твоё?!

Он бросил в неё охапку засушенных трав, которые каждые третьи сутки приносила Дуня. Не так она мечтала получить цветы. Не для этого она молилась о его возвращении. Но самое главное, в чём была её вина — не знала.

— Это твой букет в честь дня рождения? Так ты рад видеть меня? Их вообще убирать нельзя было!

— То-то с самых петухов воздух тянется как удушливый смрад. Уже за полночь, он прошёл, и слава богу. Теперь я знаю, какой день помечен чёрным в календаре.

— Ты ли это или дьявол в твоём обличии? Что с тобою приключилось, и где ты был, когда я все глаза проплакала? Когда я ночи не спала, и мне слышались твои шаги, и виделись во сне твои глаза?

— А мне твои глаза не видятся и не снятся! Там, где был, меня уже нет. Там, где буду, меня ты не найдёшь. Там, где есть, не станешь искать. Отпусти меня, покуда мне ещё есть, что сказать!

Галя молчала, но пройти ему дальше не давала. Самый близкий друг считал её врагом. Может она опять не знает, что эта встреча будет последней, как тогда, когда они прощались на остановке перед роковой поездкой, и его привычно отрешённый взгляд был наполнен осознанной тревогой. Правду говорил, не стоило туда ехать, может, и сейчас тогда он прав?

— Ведьма ты, никому от тебя счастья нет и нет спасения! За то, что ты сделала, будь проклята пред всеми скотами и всеми зверями полевыми. Не ходи за мной по пятам, как стервятник за отходящим! Не тумань мои мысли словами тлетворными! Не сбивай меня с дороги ровной путями окольными!

Каждое слово отзывалось болью в сердце, но Галя была слишком рада ему, чтобы злиться. Она насилу обняла его снова и так крепко и долго, что скоро его немощное тело перестало сопротивляться.

— Прости меня, Галина!

— Не извиняйся! Оставайся, куда ты пойдёшь на ночь глядя? Мы ведь тебе все рады. Говорила я, что раньше времени тебя схоронили! Ты представляешь, как батюшка Серафим обрадуется?

— Не говори никому, не хочу я. И пойду, уже поздно!— он потянулся в сторону леса, и его рукав едва не разорвался от веса вцепившейся в него Гали.

— Не пущу! Там опасно, темно и страшно! Как я узнаю, дошёл ли ты?

— Если не знать, что вокруг темнота, не так уж и страшно.

— Ночью волки охотятся! Всё, если ты сейчас уйдёшь туда, я устрою истерику и всех созову!

— Ладно, говори, что хочешь..