Заповедник нравственности

И вновь в больницу.

Галя впервые видела, как Алёша плакал, и до того неистово и громко, что ей сказать было нечего, кроме обычных слов утешения, и ей самой казавшимися нелепыми и банальными.

— Я тебя понимаю, и всё равно ты нам нужен.

— Ничего ты не поймешь! Родился ненужным, и буду ненужным, и умру ненужным. А ты никогда не поймешь, какого это, и другие не поймут, и вы все не поймёте, какого это — просыпаться и понимать, что свет не для тебя, и солнце встаёт на небе не для тебя, ребёнок в день крещения улыбается не тебе, и радуга после дождя появляется не тебе, и колос ржаной золотится не тебе. Дай боже, тебе не понять!

Она не знала, что сказать, а сказать что-либо значило дать повод для ответа. Пусть молча выплачется. Она лишь молча поглаживала его подрагивающую спину под истёршейся чёрной тканью неясного происхождения. Ах, как Гале было стыдно за странные мысли, ведь было приятно ей прикасаться к нему в такие минуты, когда целый мир напротив, и лишь она одна рядом.
— Дала бы ты уйти мне, и всё бы было. Было бы счастье уйти святым мучеником, а теперь — такой позор!

— Ну и что? День, два, и все про всё забудут! Что ты сейчас начинаешь?

— Ничего я не начинаю. Только вот когда ты появляешься в моей жизни, так и идёт она кругом. Не знал я тебя — жил счастливо!

— Что было, да что ты делал-то? Да ты и жизни другой не знаешь, вот и страдаешь о ней! Ты теперь бомж без дома и прописки, без документов и без дела! В прочем, так всегда было, но тебя ведь это устраивало?

— А что мне делать?

— А я не знаю! Живи и радуйся.

— А, если я не умею? А, если меня ничего уже не радует? А, если я не хочу жить её?

— А ты все равно живи рядом.

Галин смешливый взгляд всё чаще сменялся на серьёзный, как она думала, что он сейчас захочет жить у неё. В теории, это было прекрасно! Счастливый быт, дети да скотина. Свадьба в кругу семьи. Уютный дом. Мысли унесли её в прекрасные счастливые фантазии, где каждый миг однообразной повседневности был разбавлен светлой безусловной любовью. Как приходила бы она с работы в больнице, а с порога её бы встречали куча ребятишек и дымящийся ужин на столе.
Если бы она жила одна. Но она ведь жила с родителями! Будь далеко она, творила бы всё, что только душа пожелает. Жила бы давно среди друзей и развлечений, но только бы были они счастливы!

Тут, во ведении святых предков, не могла она делать, что рассудится. Надо было бежать, и тогда можно было предаться разврату: забросить быт, — всё равно Алёша не увидит разбитого огорода и сверкающей чистоты,— нарожать детей красивых-красивых (о том можно и соврать) и скинуть их на домашнего мужа, а самой идти на работу. И Сашки нет под боком. План был отличный, осталось только уговорить его.

— Давай уедем в город вдвоём, будем жить там. Захочешь, найдёшь себе новую церковь и будешь махать там кадилом, сколько влезет. Что тебя всё время останавливает? Мы могли бы давно уже жить вдвоем и вполне счастливо, но у тебя постоянно находятся отговорки. Неужели ты не видишь, что я люблю тебя?

— Ты говоришь так лишь потому, что я всё ещё молод и люб тебе, но не в том смысле, в каком бы мне хотелось. Неделя-две, и сил твоих не хватит! Тебе ведь придётся всю жизнь пасти меня, а ты не готова положить на это свою молодость. Ты любишь не меня, а свою жалость ко мне, и любишь временно, быстро и пылко. Не знаешь, что любовь твоя не вечна, а, как пройдёт она, будешь молчать и делать вид, что всё по-прежнему, жалея о том, что согласилась на то, но я не хочу обрекать тебя на это.

— «То», «это», а ты откуда знаешь, как будет? Ну страдай теперь всю жизнь, чтоб не страдать другой.

Повсюду шастали любопытные люди и оборачивались им вслед, как на представление. Мимо прошла пара человек и бегло оглянулась.

— Что смотришь? У тебя своих дел нету?!

— Галя? Это ты?

— Алман? Куда ты, к Шуре?
— Да нет, к тебе! До больницы далеко, а фельдшера нет. Говорят, ты вроде как из медиков.

Тот нёс под руку Андрияна. Не хотелось ей помогать да пришлось по долгу чести, скрепя сердце. Нельзя ведь так: этому хочу, этому не очень. Больные они все несчастны и все одинаково нуждаются. Из бока Андрияна сочилась чёрная кровь таким густым ручьём, что, казалось, и во всём теле у него столько не было.

— Э, да тут в больницу бежать надо! Бери Алёшу да поезжайте! Ему тоже надо.

— И всё? Так сделай перевязку, останови. Ты врач или кто?

— Я врач, а не маг. Я тебе что, госпиталь тут разверну? Так боишься, уж не ты ли пырнул его?
— Что ты болтаешь-то такое? Человеку плохо, помогай давай!

— А кто тебя знает? Он у нас ловелас, поди к Шуре приставал, ты его и покалечил, а потом забоялся срок получить, а виновата я.

— Ты давай не болтай, подол оторвала да обвязала. Сейчас Андриян весь кровью истечёт.

Пока Галя делала спешную перевязку, Алман раздобыл тачку, а к просёлочной дороге подъезжала ржавая буханка «скорой помощи», которую тот вызвал, едва поймав связь. Тут она была и не нужна — телефон был один, стационарный, а сотовый был лишь у председателя и приезжих, вроде нашего космонавта.

— Что опять с тобой приключилось?— спросила она, забыв о прошлых распрях.

Состояние Андрияна уже казалось привычным, но крупная слеза всё равно скатилась по её щеке. А что делать, никто и не ведал.

— Да чёрт его знает, помру, видно скоро. Зачем вызвали, мучения отсрочить? Скажи, не надо меня в больницу везти!

— Нет уж, живи да мучайся! Изменил Дуне, так и неси теперь этот крест.

— Да не изменял я никому! Ты именно сейчас хочешь об этом поговорить? Иди лучше Алёшу своего, дурачка, лови!
— Ты о себе думай. Скажи, что случилось, я Дуне передам, а мы к тебе в больницу придём.

— Боишься помру и не узнаешь? Ну так слушай, прислала мне записку Наташка, мол дом Дунин подожжёт, раз не приду. Прихожу, а там вы, на меня набросились..

— Бедолага ты, раз так. Ну ладно, передам, а там, поверит ли или нет, обещать не могу.

— Обещай, не обещай, зато я правду знаю.