Запрещённый приём: игра на грани

Пролог

Свет погас.

Пятнадцать тысяч человек замерли в темноте. Ни звука. Ни дыхания. Только холодный воздух арены и электричество в воздухе — то самое, которое бывает перед грозой или перед чудом.

Я стояла за кулисами, прижавшись спиной к холодной стене служебного коридора. Пальцы сжимали микрофон так сильно, что кости побелели. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Два месяца. Два месяца я ждала этого момента. Строила «Резонанс». Доказывала, что без меня можно, но не так. Что шоу без души — это ничто. Что они совершили ошибку.

Сегодня они это увидят.

— Выход через тридцать секунд, — голос Майкла в наушнике прозвучал сухо, по-деловому, но я слышала за этим спокойствием дрожь. Он тоже ждал.

Я выглянула в щель между занавесами. Тьма. И ни огонька. Даже табло погасло. Идеальная, полная, абсолютная чернота, в которой растворились пятнадцать тысяч человек. Только сбитое дыхание толпы, только электричество, застывшее в воздухе.

— Поехали, — шепнула я в микрофон.

Первая гитарная нота Мэттью разрезала тишину, как нож. Низкая, тягучая, пропитанная томлением и ожиданием. А потом ворвался голос — хриплый, надрывный, живой.

«She got skeletons buried out west that you ain't gonna find...»

Я шагнула на сцену.

Свет ударил в лицо — не резкий, не ослепляющий, а тёплый, золотистый, как утреннее солнце. Софиты на периметре арены зажглись мягко, постепенно, будто просыпаясь вместе с музыкой. Барабаны Джеймса вступили мощно, раскатисто, заставляя бетонные стены вибрировать.

Я шла по сцене, и каждый мой шаг отзывался эхом в огромном пространстве. Микрофон в руке, свет в глазах, музыка в крови. Eastwood. «The Pretty Wild». Песня, которую я выбрала не случайно. Песня о том, чтобы оставить прошлое позади. О том, чтобы идти вперёд, не оглядываясь. О том, чтобы быть дикой. Свободной. Настоящей.

«She's had her heart ripped out, but you'd never see...»

Я повернулась к центральному кругу, где под слоем льда пряталось моё сердце. Моя команда. Моя жизнь. Моё возвращение.

По залу прошёл рокот — сначала робкий, неуверенный, будто люди не верили своим глазам. А потом он превратился в рёв. Пятнадцать тысяч взорвались аплодисментами, криками, свистом. Они узнали. Они помнили. Они ждали.

Мурашки побежали по рукам, по шее, по спине, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Не те, обычные. А особенные — колючие, электрические, до дрожи в коленях. Мурашки, которые бывают только раз в жизни. В момент, когда ты возвращаешься туда, откуда тебя изгнали.

Я подняла микрофон к губам.

— Дьяволы! — мой голос перекрыл музыку, перекрыл рёв, перекрыл всё. — Я скучала по вам!

Взрыв.

Свет вспыхнул полной мощью — алый, золотой, изумрудный. Лазеры пронзили тьму, рисуя в воздухе сложные узоры. Пиротехника выстрелила фонтанами искр по краю сцены, осыпая лёд золотым дождём. А музыка — музыка набирала силу, становясь громче, быстрее, яростнее.

Джеймс молотил по установке, как одержимый. Мэттью, склонив голову, выжимал из гитары такие звуки, что стены дрожали. А я стояла в центре всего этого светового и звукового апокалипсиса и чувствовала, как слёзы — нет, не слёзы, а что-то другое, чистое и ослепительное — подступает к глазам.

«She's the daughter of a sinner (Sinner, sinner)...»

Я закрыла глаза. На секунду. Всего на секунду.

И в этой секунде я увидела всё. Пустую тренировочную арену, где мне сказали, что я больше не нужна. Пыльную студию «Резонанса», где мы с Джеймсом и Мэттью начинали с нуля. Лицо Тима в раздевалке, когда он узнал. И этот момент. Сейчас. Пятнадцать тысяч человек, которые кричали моё имя.

Я открыла глаза.

— Спасибо, что не забыли, — сказала я, и голос дрогнул. — Спасибо, что вернули меня.

Мурашки взорвались мурашками. По рукам, по ногам, по сердцу.

Музыка стихла, оставляя после себя только гул в ушах и эхо аплодисментов. Я стояла на сцене, мокрая от пота, с микрофоном в руке, и смотрела на море огней, на море людей, на моё возвращение.

Два месяца ада. Но этот момент стоил всего.

Я улыбнулась. Наконец-то по-настоящему.

— Ну что, — сказала я, прижимая микрофон к груди. — Поиграем в хоккей?

И лёд под моими ногами, казалось, дрогнул в ответ.