Запретная. Наше жаркое лето

Глава 3

Сев, я моментально отвернулась к окну, делая вид, что Темнов мне неинтересен. Как и должна сделать правильная подруга, если остается один на один с чужим парнем. Конечно же, делать вид, что его не существует.

За стеклом неподвижно застыло серое железное крыло, внизу суетились рабочие в жилетах, проезжали тягачи с чужими чемоданами, которые в итоге исчезали в брюхе самолета. Все двигалось, кроме нас. Внутри все вибрировало от легкой тревоги: и от страха полета, и от того, как близко он сидел. Буквально на расстоянии локтя.

Я почувствовала, как пахнуло чем-то дорогим, терпким. Парфюмом, и, скорее всего, его. От этого запаха стало теснее. Даже в просторном бизнес-классе.

Пока стюардессы ходили туда-сюда, раздавая влажные салфетки, журналы и обещания комфорта, я пыталась казаться погруженной в разглядывание облаков. Совсем скоро эта железная птица будет их разрезать, как нож растаявшее масло.

Темнов молчал. И я молчала, занятая своими делами, стараясь устроиться поудобнее. Храбрилась перед полетом, обещая себе, что в этом нет ничего страшного. Самолет начал медленно выкатываться на полосу, постепенно набирая разгон. Что ж, а в этом и правда нет ничего страшного. Внезапно резко загудели двигатели, и лайнер рванулся вперед, вжимая нас в кресла. Я автоматически вцепилась пальцами в подлокотники, и сердце ушло куда-то в желудок, от чего начала легкая тошнота.

— Боишься летать? — вдруг спросил Егор. Его рука на том же широком подлокотнике, что и моя. Почти касается. Почти...

И он не убирал ее.

Голос ровный, даже тягучий, как патока. Словно парень просто заполняет паузу или развлекает себя в ожидании.

— А ты боишься молчать? — ответила я, сама удивившись собственному резкому тону. Не в моих интересах дерзить такой важной шишке, но язык сам. Да и вообще, вроде бы явных причин для моего поведения нет, выглядит, будто я разозлилась на него с нифига. Это все нервы... да.

Он коротко хмыкнул. Кажется, не обиделся. Но и не продолжил.

Я отвернулась, вглядываясь в стекло иллюминатора, за которым все еще была бетонная полоса и мигающие огни на крыле. Внутри такое напряжение, что ни вдохнуть, ни сдвинуться. Плечи как будто вросли в кресло. Пальцы свело, и я даже не заметила, как до боли вжалась в подлокотники. Какой-то непонятный, нарастающий шум в ушах.

Самолет рванулся вперед, и мир качнулся, пол ушел из-под ног, хотя я и не стояла. Спину прижало к спинке большого мягкого кресла, дышать стало труднее. Казалось, воздух внутри салона внезапно стал липким и тяжелым, и каждый вдох приходилось выцарапывать из этой плотной массы.

Легкие сжались, как будто кто-то очень грузный сел на меня сверху. Сердце забилось часто и резко. Ощущение, что давление, оказываемое подъемом самолета, сейчас просто раздавит меня. Ком подступил к горлу, не то слезы, не то крик и мольба о помощи, не то желание снова оказаться на земле, лишь бы не чувствовать этого. Зазвенело в ушах.

Лучше бы я поехала на поезде.

Хотелось в прямом смысле слова разрыдаться. Я держусь из последних сил, чтобы не сделать этого на глазах у Темнова. Это было бы личным позором для меня.

И вдруг... его рука.

Просто легла сверху на мою. Не властно, не грубо, скорее, как тяжелое одеяло, которым укрываются в холодные зимние вечера. Он крепко загреб мою ладонь, но взглядом все еще был в телефоне: смотрел какой-то фильм.

Я почувствовала тепло, и это оказалось странным, насколько прикосновение может быть нужным в такой момент. Вздрогнула, будто поймали за слабое место, но руку не убрала. Не потому, что не хотела, а потому что не смогла. Мышцы не слушались, голова была как в тумане, а в животе все сжалось в ледяной комок. Хотя душа (и совесть) кричала, просила высвободить руку и не касаться его. Но сейчас мне жизненно необходим этот подлокотник и эта дурацкая, горячая ладонь Ритиного парня.

Иначе я сдохну от первого же своего полета.

— Все-таки боишься, — бросил это как факт, не отвлекаясь.

— И что… — еще выдавила из себя, зажмурившись и наверняка побледнев от этой тряски.

Медленно, очень медленно самолет начал выравниваться. Наклон исчез, звук двигателей стал ровнее. Кто-то впереди рассмеялся, где-то щелкнули ремни, начались разговоры. Я все еще смотрела в окно, видя, как уменьшается безумно огромный город.

Тяжесть с груди разом исчезла, хотя потряхивания самолета все еще вызывали страх и напряжение. Нужно было срочно на что-то отвлечься.

Он все еще не убирал руку, словно забыл, что меня держит. А я замерла, разочарованно понимая, что сейчас сердце сильно бьется не из-за того, что я все еще боюсь полета. Мысли потихоньку стали заполняться, полностью сосредоточенные на этом прикосновении.

Убери же руку, Лер. Убирай! Ты дура, что ли?

— Молодые люди, чего-нибудь желаете? — рядом с нами очень вовремя появилась стюардесса с приторной улыбкой и идеально уложенным пучком.

Я дернулась. Почти подпрыгнула в кресле. Резко выдернула ладонь, словно только что схватилась за раскаленное железо, и тут же уставилась на свои колени в надежде, что там написан ответ, как себя вести. Он отреагировал медленно и не торопясь убрал руку, будто ничего и не было. Впрочем, возможно, для него это ничего не значило. Обычный человеческий жест. Это я себе накрутила.

— Минералку, — спокойно сказал он, даже не взглянув на меня, будто рядом с ним сидит чужой человек и он не держал его за руку целых десять минут.

— Апельсиновый… — мой голос предательски сорвался. Я прокашлялась и повторила: — Апельсиновый сок, пожалуйста.

Стюардесса кивнула, подала нам напитки и ушла, оставив после себя облачко духов и еще большей неловкости. Я потянулась к соку, лишь бы чем-то занять руки. Сжала бумажный стакан пальцами, чтобы унять дрожь, сделала глоток, не чувствуя вкуса. Горло пересохло. Щеки горели.

Все еще хуже, чем я думала. Я выгляжу, наверное, как пугливая малолетка, которая ойкает и краснеет от прикосновений мальчиков. Еще немного, и можно проситься обратно в Москву.