Запретная поэзия

Глава 35. Не о чем жалеть

Кали остановилась возле входа, небрежно захлопнув за собой дверь. Вальяжно прошла по кабинету, не теряя положение хозяйки ситуации, и остановилась возле кресла, даже не смотря на дочь.

Сара следила за ней взглядом, ощущая карамельное послевкусие во рту. Страха не было — он уже не имел смысла. Осталось просто хорошо сделать то, что нужно.

— Ты хотела меня убить, — равнодушно констатировала факт Сара.

Кали усмехнулась:

— А ты меня отправить на каторгу. В нашей семье такие тёплые отношения, тебе не кажется?

— Как думаешь, дело в том, что ведьмы не умеют любить?

— Скорее в том, что твоё рождение изначально стало ошибкой.

Ведьмами не рождались — только с ведьминским проклятием. Моральными уродами их делало воспитание, которого Сара, с детства пропускающая сквозь себя чужие страдания, не получила. В ней не воспитали этой жестокости, нездорового интереса к экспериментам над живыми существами.

— Я не родилась «неправильной». Это ты сделала меня такой. Хотя, наверное, следует поблагодарить? Больше всего на свете я боюсь стать такой же, как ты.

Слова звучали как плевок в лицо. Кали покосилась на неё, одними лишь глазами выражая всю брезгливость.

Огонёк свечи шелохнулся и погас, но тут же вспыхнули другие, уже стоящие в кабинете ранее.

— Зачем ты пришла? — спросила Кали. — Раз посчастливилось сбежать от Рейчел, бежала бы дальше. Здесь тебе не выжить.

— Я уже сказала. Не хочу быть такой, как ты.

— Хочешь плевать в меня ядом? Совесть не взыграет, могла бы и не идти на плаху ради этого.

В её голосе не было угрозы — лишь тихое разочарование и лёгкое недоумение.

— Я хочу, чтобы ты освободила меня от проклятия. А взамен я навсегда пропаду из твоей жизни. Как ты заметила, честности во мне побольше, чем в тебе. Своё слово сдержу.

— Ты так хочешь мне верить? Я просто завершу то, что поручила Рейчел.

— Я знаю. И поэтому прошу дать мне умереть не проклятым монстром.

— Значит, ты уже в курсе, что такое изгнание? И сама пришла за этим? Глупая. Из поколения в поколение нам передавалась сила, знания… а ты просто предала нас всех, своих предков. И ради чего? Ради обещаний мужика? Не думаю, что он будет долго по тебе плакать.

— Если бы это было ради него, я бы сбежала и жила с ним лучшую жизнь. Но в моих словах нет лжи. Я не хочу ни умирать, ни жить ведьмой.

— Проклятие бесследно не исчезает. После смерти ты не найдёшь покоя.

— Я видела тех, кто полёг от ритуального клинка. Можешь не описывать.

В глазах Кали сверкнул странный, необъяснимый огонёк — на короткое мгновение показавшаяся неразличимая эмоция.

— Скажи мне, почему, Сарпати? Ты должна была продолжить моё дело, править Каранишнм, совершать новые открытия. Не думать о никчёмных человеческих жизнях. Такие идиоты, как эльфирийский принц, ничего не стоят. Мир ничего не потерял без них.

— Потому что я приземлённее и живее тебя. Может быть, мир и не потерял, но у тех, кто его любил, ты вырвала часть души, которая никогда не восстановится. Ты сделала больно в первую очередь им, а не ему. Аполлону уже плевать, он мёртв, но не его близким.

— Наверное, мне стоило родить от кого-то другого, а не Шивы. Ты слишком похожа на него. Такая же дура.

— Не всем дано быть политиками и ведьмами, идти по головам. Не ты ли на занятиях говорила, что в мире всегда должен сохраняться баланс?

— Ты и вправду учила материал лекций, — отстранённо сказала Кали. — Мне будет не хватать такой талантливой и любопытной ученицы.

Сара следила за её руками. Увидела, как из-под сари сверкнул потрясающей работы кинжал — тонко выточенное лезвие, сверкающее холодным серебристым блеском, и украшенное изящной гравировкой в виде витиеватых узоров и символов, что будто пульсировали собственной жизнью. Рукоять, обтянутая тёмной кожей, идеально ложилась в ладонь, а на её конце мерцали маленькие, кроваво-красные рубины, впитывавший в себя все тайны и мучения жертв.

— Ты даже сейчас неправильная, — с сквозящей в голосе печалью сказала Кали. — Почему я не чувствую страха, сбитого дыхания, колотящегося сердца?

Сару тревожила всего одна мысль: будет ли боль столь острой, что сломит последние силы, или же она встретит конец с достойной стойкостью. В её глазах не было ни мольбы, ни отчаяния — лишь тихое равнодушие, как перед последним актом давно написанной трагедии.

— А тебе нравится страх? Прости, но я знала, за чем иду в твой кабинет.

— Страх — первая ступень очищения, тот огонь, что разжигает в душе пламя прозрения. Он сметает с пути иллюзии и ложные надежды, оставляя лишь суть — неизбежность и правду. Через страх человек начинает осознавать свои грехи и слабости, готовясь отпустить их, чтобы стать чище и светлее.

— Значит, я вечность буду грешна? — не сдержала усталой шутки Сара.

У неё першило в горле и начинало закладывать нос. Всё тело пронизывала слабость, и даже сил на разговоры уже не осталось.

— Ты ведь читала «Проклятую комедию»? В последнем зале нет огня и льда, нет привычных мучений, но царит бесконечная пустота — пространство, где время растягивается в вечность, а души предателей обречены на встречу с собственным отражением. Каждый предатель погружается в зеркальную бездну, где его предательство предстаёт перед ним в самых горьких и извращённых формах, отражая измену, которую он совершил в отношении не только других, но и самого себя.

— Скажу как правительница скромного мира мёртвых и та, кто понимает смерть намного лучше тебя. Срок, который человек проведёт в загробном, переосмысляя совершённое при жизни, зависит от него самого. Мы сами — свои палачи. Люди обрекают самих себя на страдания, ведомые скребущимся изнутри чувством вины. Мне же не о чем жалеть. До последнего своего вздоха я остаюсь верна себе. А уж кому гнить на последнем кругу, так это тебе. Потому что ты предала народ, который тебе верит. И обязательно за это поплатишься.