Запретная. Сердце на осколки

Глава 3

Это была основная причина, почему я бросила подработку у тети в другом городе и вернулась сюда. Они мне не хотели говорить, но в итоге правда все равно вылезла наружу. Однажды случайно подслушала разговор тети. Она сидела на кухне и разговаривала с ними по телефону. У тети была такая привычка — когда она думала, что одна, то включала громкую связь и клала телефон на стол, чтобы он не мешал ей заниматься своими делами.

Потом все словно смешалось: сумбурная поездка домой, разъяснения, слезы, злость, потом снова слезы, больницы, больницы, больницы. Я почти силой отдала им все заработанные за год деньги, но это все равно не помогло. Нужно больше. А где искать это больше не знает никто.

Онкодиспансер поставил диагноз: рак. И начался ад, начало которого я не застала. Врачи, химеотерапия, временная передышка, сложные метастазы в мозг. И теперь я с ней, в новой гонке за жизнь. Она слаба, ей нужна помощь, а они каким-то образом уговорили меня пойти доучиться. "Второй подряд академ не дают"

Ага. Как же.

Вторую маму тоже...

Но мама была так зациклена на моем будущем, что я согласилась, лишь бы ей было за меня спокойнее. И мне тоже спокойнее видеть на ее лице гордость за меня.

Я сидела на полу у ее крвоати и смотрела, как она спит. Свет закатного солнца освещал часть ее лица, все менее похожего на ту, старую маму. Ту, которая радовалась моим пятеркам, ту, которая ругала меня за опоздание домой. Да, оно было немного другим, но все равно неуловимо родным и близким. И даже если бы твоего любимого человека переместили в другое тело, ты все равно его узнал бы из тысячи других.

Стук в дверь заставил вздрогнуть. Очень тихий, словно боявшийся кого-то потревожить. Я напоследок сжала ее руку с тонкими, костлявыми пальцами и поднялась.

Поспешно подошла к двери, проворачивая ключ, который я забыла в замочной скважине и открывая отцу. Он тихо зашел в дом, шурша пакетом. На секунду в прихожей стало тесно, будто груз отца и мой столкнулись и не могли поделить здесь место, но потом тяжесть спала, потому что наша боль, как ни странно, гармонировала. Наверное потому что она была общей.

— Поставь у матери, — поцеловал меня в щеку и протянул лекарства. От него слегка пахнуло перегаром. Я несильно поморщилась, но ничего ему не сказала. Каждый глушит боль по-своему?

Я забрала пакет, этот новый вид валюты, и унесла его в комнату, оставляя на тумбочке. Чуть позже нужно будет пройтись по рецепту, чтобы понять что и в какое время давать.

«Нужно больше денег», — бился в голове навязчивый ритм.

А где взять? Отец уже на двух работах. Мои сбережения иссякли. Учеба казалась не просто бессмысленной, а бесполезной тратой времени, которого могло не остаться. Пойти работать после нее? Но кто будет ухаживать за мамой дома?

И, в конце концов, я дала слово. Мама засыпала с мыслью, что я живу нормальной жизнью. Этой иллюзией она держалась. Значит, и я буду держаться за нее, раз она дает ей сил.

Ночь прошла в тревожном полусне. Я вскакивала на каждый шорох из маминой комнаты, подходила, поправляла одеяло. Компот, предатель, всю ночь проспал у меня в ногах, изредка брезгливо открывая один глаз, будто говоря: «Чего опять?».

Утром, собираясь в универ, я поймала себя на мысли: сегодня будет проще. Потому что боль дома была настоящей, острой и вытесняющей все остальное. Университетские склоки казались на этом фоне жалким цирком.

Как же я ошибалась.

***

В аудитории царила тихая, деловая суета перед парой. Я села на свое место у окна, стараясь быть невидимкой, и достала конспект. Надежда, что меня оставят в покое, испарилась минут через десять, когда в мою сторону направились девушки.

Рита шла не одна. С ней была наша староста: добродушная, вечно озабоченная девушка Катя, которая обычно ко всем относилась с одинаковым участием. Сейчас ее лицо выражало великую озабоченность.

Они направились прямиком ко мне, и в животе похолодело от неприятного предчувствия. Рита шла с лицом, на котором была написана не уже привычная злорадная усмешка, а… искренняя тревога? Нет, фальшивая. И только я почувствовала эту игру.

— Лер, — начала Рита, присаживаясь на соседний стул и кладя на мою тетрадь свою изящную руку. — Мы тут с Катей поговорили. Все очень переживают за тебя.

— О чем это вы? — голос прозвучал хрипло, я нахмурилась, хотя в глубине души уже понимала этот провал.

Катя кивнула, ее взгляд скользнул по моему лицу с какой-то материнской жалостью, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

— Лера, мы в курсе твоей… семейной ситуации, — тихо сказала староста. Однокурсники рядом уже начали навострять уши. — Это просто ужасно. Мы все хотим тебе помочь, бедняжка. Только не держи в себе. Не хочешь поплакать?

— Да, Лер. Не хочешь плакать? — с легким упоением повторила Рита эту фразу, словно она ей жутко понравилась.

Я скрипнула зубами, впиваясь взглядом в ее лицо. Тварь.

— Бедная твоя мама! — вздохнула Рита, сжимая мою руку в ледяной ладони. У нее даже почти получилось выдавить слезу. — Мы с девочками хотим организовать сбор средств! Разослать объявления по всему универу, может, даже на городских пабликах запустить. «Спасите маму нашей однокурсницы!». И ее с твоим фото повесить. Надо еще о твоей жизни рассказать, какая ты хорошая дочь! Я знаю, что тебе нужна помощь, но ты ж скромняга и всегда в себе, и молчать будешь до последнего. Мы просто хотим поддержать.

Они хотят выставить мое горе на всеобщее обозрение... Сделать из него благотворительный спектакль! Чтобы все студенты в корпусе смотрели на меня с мерзким сочувствием, но никто, НИКТО из них не захочет помочь. Потому что я знаю детей мажоров, им ничего не дорого. Скинут сто рублей ради потехи, поставят лайк и забудут. А я навсегда останусь с клеймом нищей. И повсюду за мной будет следовать навязанная жалость.

— Нет, — слово вырвалось резко, прежде чем я успела его обдумать. — Нет, спасибо. Это не нужно.