Запретное пламя. Моя ошибка

Глава 1. Чужая в стеклянном доме

Пролог

— А ты смелый, — говорю я. — Для маминого сынка.

Его глаза — темнеют. Скулы — играют быстрее. Он — злится. По-настоящему.

И тогда — он делает это.

Он хватает мою руку.

Быстро. Жёстко. Его пальцы — обхватывают моё запястье. Сбитые костяшки — касаются моей кожи. Кровь — его кровь — мажет мне руку. Я чувствую — горячую. Живую.

Я дёргаюсь.

Он наклоняется.

Быстро. Резко. Его лицо — в десяти сантиметрах от моего. Я чувствую его дыхание. Тёплое. Ровное. Он — нависает надо мной. Я инстинктивно откидываюсь назад — и спина проваливается в мягкую кровать. Я — лежу. Он — надо мной.

Его рука — всё ещё на моём запястье. Но вторая — он кладёт её на матрас, рядом с моей головой. Он — запирает меня. Как в клетке.

Я замираю.

Сердце — в горле. Не от страха. От чего-то хуже. От — близости.

Он наклоняется ещё ниже. Его губы — у моего уха. Я чувствую, как они касаются кожи. Лёгкий. Почти невидимый.

И он — шепчет.

— Ты, — его голос — хриплый, низкий, как рычание зверя, — не понимаешь, где ты.

Его дыхание — горячее. Оно обжигает мою шею. Я — закрываю глаза. На секунду. Только на секунду.

И этого достаточно.

Он — вырывает сигарету из моей руки. Быстро. Ловко. Я даже не успеваю среагировать.

Я открываю глаза.

Он — уже отстранился. Стоит надо мной. Смотрит на сигарету в своей руке. На сигарету, который я не успела потушить.

И — усмехается.

Глава 1. Чужая в стеклянном доме

POV: Василиса

Дождь в Москве — предатель.

Он не льёт, как в Питере, не окутывает тебя солёной пеленой, не шепчет на ухо чужим голосом: «оставайся». Нет. Этот дождь — короткий, злой, колючий. Он бьёт по стеклу автомобиля, словно пытается выбить его, вышвырнуть меня наружу, смыть с моей кожи последние воспоминания о том городе, где я, кажется, была живой.

Я смотрю в тонированное окно «Мерседеса», и пальцы сами собой впиваются в мягкую кожу сиденья. За стеклом проплывают стены. Высокие. Кованые. Унизанные камерами, как чётки. Каждые пятьдесят метров — ворота. Каждые сто — охранник в чёрном, сливающийся с тенью. Это не дорога. Это вена, по которой пульсирует чужое тело. Длинная, пульсирующая вена, ведущая прямо в сердце клетки.

— Скоро приедем, Василиса.

Голос отца — чужой, отглаженный до идеальной ровности. Он звучит так, будто диктор в новостях сообщает о катастрофе, но делает это с такой отстранённостью, что верить ему невозможно. Я не поворачиваю головы. Я смотрю, как капли чертят по стеклу прозрачные дорожки, сталкиваются, сливаются в одно целое, а потом исчезают, смытые дворниками.

В зеркале заднего вида я вижу его отражение. Отец сидит на заднем сиденье, откинувшись на кожаную спинку, и его лицо — как старая карта, которую я когда-то умела читать.

Седые волосы зачёсаны назад, открывают высокий лоб, пересечённый двумя резкими складками — будто кто-то провёл по нему ножом.

Прямой нос. Тонкие губы, сжатые в линию, которая никогда не знала улыбки, а только приказ или молчание.

— Ты уверена, что не хочешь никому позвонить? — продолжает он. Пауза, в которой умещается целая вечность. — Подруге, например?

Сухой, каркающий смех вырывается из моего горла прежде, чем я успеваю его остановить.

— Кому, пап? Маше, которая думает, что я уехала к бабушке в Тверь? Она до сих пор верит, что я там, варю варенье и смотрю сериалы.

Он молчит. Тишина в салоне становится осязаемой. Я слышу, как дворники скрипят по стеклу — вжик-вжик, вжик-вжик. Метроном. Отсчитывающий секунды до конца моей прежней жизни.

— Я хочу, чтобы ты начала сначала, — говорит он наконец, и в голосе проскальзывает что-то, отдалённо напоминающее просьбу. — Здесь. Со мной.

«Со мной». Два слова. Сухие. Пустые. Меньше, чем тишина между ними.

Я закрываю глаза, и под веками тут же вспыхивает Питер. ЗСД ночью, стрелка спидометра дрожит на двести, в ушах — вой ветра и смех Максима на пассажирском сиденье. Я чувствую тяжесть его руки на моём бедре — не ласку, а собственничество, уверенное, как хватка на руле. Запах бензина и дешёвой текилы, смешанный с его парфюмом. Крик — Рэй! — срывается с моего языка, и я вздрагиваю, потому что до сих пор путаю, как его звать на самом деле. Он сам себя так назвал. Рэй. Как кличка. Как имя бога. Как приговор.

«Ты моя, Васёна. Запомни. Моя — и точка».

Я сжимаю зубы так сильно, что сводит челюсть. В кармане, вибрирует телефон. Старый, второй. Тот, который я поклялась себе не отдавать. Я не смотрю на экран. Я и так знаю, кто пишет.

— Приехали, — говорит отец.

Я открываю глаза. Ворота. Не просто ворота — портал. Чёрный металл, выкованный в форме логотипа, которого я не знаю, и камера, разворачивающаяся к нам, как зрачок хищной птицы. Охранник в будке поднимает шлагбаум, даже не глянув в нашу сторону. Мы — свои. Я — чужая.