Запретные слова 2.

Запретные слова 2.

Не наступай на иголку – она может дойти до сердца.

Я до сих пор не могу забыть тот вечер. Не из-за криков, не из-за крови – ее было на удивление мало, - а из-за того, как обыденно все начиналось.

Мы с Леной сидели на кухне у нее дома, пили полу остывший черный чай с печеньками и разговаривали о пустяках: о работе, сплетничали о соседях, делились мыслями о том, что это лето выдалось слишком дождливым.

Квартира у нее была маленькая, но уютная. Старые вязанные салфетки аккуратно лежали на полках. А в воздухе витал приятный запах корицы.

Лена встала, чтобы налить еще кипятка себе в кружку и вдруг замерла на пол пути. Ее лицо на мгновение исказилось. Создалось ощущение, что она наступила на что-то острое. Но тут же мышцы лица расслабились, словно она решила не придавать этому значения.

- Черт, - пробормотала она, наклоняясь и потирая ступню. – Наступила на какую-то дрянь.

Я отставил чашку.

- Что там? Гвоздь? Осколок стекла?

Она покачала головой, присела на край стула и подняла ногу, чтобы рассмотреть ступню. На коврике возле плиты, среди ворсинок, поблескивало что-то металлическое. Лена наклонилась, двумя пальцами взяла этот предмет и поднесла к свету.

Это была крохотная швейная игла. Обычная, тоненькая, с потемневшим от времени ушком. На острие виднелась крошечная капля крови – едва заметная, как росинка.

- Вот же черт, - повторила Лена, разглядывая иглу так, будто это была не бытовая мелочь, а нечто совершенно чуждое. – Она вонзилась мне в ногу. Совсем чуть-чуть, но вонзилась.

Я потянулся к ней, чтобы забрать из ее рук иглу.

- Дай ее сюда. Надо рану обработать, мало ли что.

Но Лена не спешила отдавать иглу. Она вертела ее в пальцах, хмурясь, будто пыталась разгадать ее секрет.

- Странно, - сказала она наконец. – Я ведь почти не почувствовала. Только сильный холод. Как будто она была ледяной.

Я пожал плечами. Это была обычная игла. Старая, возможно, выпавшая из коробки со швейными принадлежностями, которую Лена хранила в ящике стола. Никакой мистики, просто бытовая неприятность.

- Брось ты ее, - сказал я. – И давай посмотрим ногу.

Лена вздохнула, бросила иглу в мусорное ведро и подняла ногу. На ступне виднелся крохотный прокол – меньше булавочной головки. Кожа вокруг него слегка покраснела, но не больше, чем от укуса комара.

- Видишь? – сказала она, проводя пальцем по коже. – Почти ничего и нет.

Я наклонился ближе. Действительно, ранка была пустяковой. Но что-то в ее жесте – в том, как она осторожно касалась кожи, будто боялась потревожить что-то внутри, - заставило меня насторожиться.

- Ты как? – спросил я. – Болит?

Лена на мгновение задумалась, словно прислушиваясь к своим ощущениям.

- Нет, - ответила она. – Не болит. Но…странно. Как будто что-то тянет.

- Тянет? – переспросил я. – Где?

Она провела пальцем вверх по икре, туда, где кожа была гладкой и бледной.

- Здесь. как будто внутри что-то шевелится. Глупо, да?

Я хотел сказать, что да, это глупо, это просто нервы, что она просто испугалась. Но вместо этого я взял ее за руку.

- Поехали в травмпункт, - сказал я, глядя ей в глаза. – Пусть посмотрят. Мало ли, вдруг там кусочек остался.

Лена покачала головой.

- Не надо, - ответила она. – Это ерунда. Просто царапина.

Но в ее голосе не было уверенности.

Мы вернулись к уже остывшему чаю, но разговор больше не клеился. Лена то и дело поглядывала на свою ногу, будто ожидая, что из-под кожи вот-вот покажется что-то страшное. Я пытался отвлечь ее, рассказывал какие-то истории, но она слушала вполуха, кивая, когда нужно, но мыслями была явно где-то далеко.

Через час она встала и прошлась по кухне. Ее шаги были осторожными, почти крадущимися, как у человека, который боится потревожить больное место.

- Знаешь, - сказала она вдруг, останавливаясь у окна, - мне кажется, что она все еще там.

- Кто? – не понял я.

- Игла, - прошептала Лена. – Я чувствую ее. Как будто она…двигается.

Я замер. В ее голосе не было истерики, не было паники – только усталое, обреченное спокойствие, от которого становилось не по себе.

- Лена, - сказал я, стараясь говорить спокойно, - это невозможно. Игла не может двигаться. Если она вошла, то осталась в коже. Или выпала. Но она не может ползти. Тем более ты сама выкинула ее в мусорку.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел что-то, от чего у меня похолодели руки.

- Я знаю, - сказала она тихо. – Но я чувствую. Как будто что-то тонкое и острое пробирается вверх. Медленно. По миллиметру.

Я встал, подошел к ней и положил свои руки ей на плечи.

- Слушай, - сказал я твердо, - мы едем в больницу. Сейчас. Без споров.

Лена хотела было возразить мне, но я не дал ей шанса. Я схватил ключи от квартиры, накинул куртку и потянул ее к двери. Она послушно шла за мной, будто ребенок, но в ее глазах читалось что-то такое, что я не мог расшифровать. То ли страх, то ли смирение.

На улице было холодно. Дождь, который шел весь день, наконец прекратился, но воздух был тяжелым, пропитанным влагой. Мы сели в машину, я завел двигатель, стараясь не смотреть на подругу.

Она сидела, сжав руки в кулаки, и смотрела вперед, будто видела перед собой что-то, чего не видел я.

Дорога до больницы заняла минут двадцать, которые показались мне вечностью. Лена молчала, только время от времени вздрагивала, как будто от удара током. Я пытался заговорить с ней, но слова застревали в горле.

В приемном покое было шумно: кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то стонал. Медсестра за стойкой посмотрела на нас усталыми глазами, будто мы были тысячными посетителями больницы за этот вечер.

- Что случилось? – спросила она безразлично.

- Моя подруга наступила на иглу, - сказал я, стараясь говорить как можно четче. – Теперь ей кажется, что она…что она внутри и двигается.

Медсестра на мгновение замерла, потом кивнула. По ее лицу я понял, что она не считает подобную травму слишком серьезной.