Запретный

Глава 1. Три тысячи миль и обещание

Ключ повернулся не сразу.

Замок был старый, его заедало, и я успела подумать, что это знак — поверни и беги обратно в аэропорт, пока тебя никто здесь не запомнил. Я надавила сильнее. Дверь открылась так резко, что я чуть не въехала в неё лбом.

— Бл*дь, — сказала я в пустую квартиру.

Квартира промолчала.

Я втащила за собой чемодан. Третий этаж без лифта, и я тащила его сама — отказалась от помощи водителя такси, потому что сказала себе, что я разберусь сама. Я разбиралась сама примерно с того момента, как мне исполнилось восемнадцать, и не было причин менять привычку из-за того, что я переехала в другую страну.

Прихожая оказалась узкой. На стене висело зеркало в раме под золото — кто-то пытался сделать «английский шик», получилось «бабушкина дача в Подмосковье». Я в зеркале выглядела хуже, чем рассчитывала. Тёмные круги, спутанные волосы, кожа цвета аэропортовой подсветки. Шрам на верхней губе — крошечный, его никто не замечал, кроме меня — сейчас почему-то стал заметен. *Я выгляжу как человек, у которого только что что-то отняли.*

Я отвернулась.

Гостиная была шесть шагов на восемь. Окно выходило во двор, в кирпичную стену соседнего дома. На подоконнике стояла пустая бутылка из-под вина — предыдущие жильцы оставили. Шторы — тяжёлые, бордовые, с цветочным узором, который двадцать лет не пересматривали. Я подошла, потянула одну.

Они пахли не своим. Чужим порошком, чужой жизнью, чужим вечером в чужом октябре. Запах попал мне в нос, и я почти заплакала — не от этого запаха, а от того, что он был не мой.

*Соберись.*

Я отпустила штору, села на диван и достала телефон.

Сообщение от мамы — «как долетела». Я ответила «нормально, целую» и убрала телефон в карман. Потом достала снова, открыла контакты, дошла большим пальцем до буквы «К» и остановилась.

Кирилл.

Под его именем — ни одного нашего фото, я их все удалила два месяца назад в один вечер с бутылкой коньяка и жалостью к себе. Но имя осталось. Номер остался. И тот факт, что я могла бы сейчас написать «прилетела» — и он бы ответил, потому что он всегда отвечал, потому что он был добрый, мой Кирилл, добрый и слабый, и я не могла простить ему слабость, и одновременно не могла простить себе, что я ушла от человека, у которого не было других пороков, кроме того, что он не выдержал моей.

Я закрыла приложение. Сжала телефон в кулаке. Положила на диван экраном вниз.

— Я не позвоню тебе, — сказала я вслух. — Слышишь, нет.

Кирилл, сидящий в моей голове на московской кухне, кивнул.

Чемодан стоял посреди комнаты, как памятник той версии меня, которая два месяца упаковывала вещи и говорила себе, что это всё временно — поеду посмотрю, не понравится, вернусь. Сейчас я смотрела на этот чемодан и понимала, что временного у меня осталось ровно столько, сколько будет в визе. Шесть месяцев испытательного срока. Один контракт. Один город, в котором я не знаю никого, кроме одной подруги, которая живёт от меня в трёх тысячах миль.

Телефон зажужжал. Полина.

Я провела пальцем по экрану.

— Долетела? — Полинино лицо в экране было слишком близко, как всегда. Она сидела на полу в своей московской квартире — я узнала угол с серой стеной и постером Тарковского, — и за её плечом виднелся стол, заваленный фотопринтами. На ней была старая моя футболка, которую она забрала ещё в университете и никогда не вернула.

— Долетела.

— Покажи.

Я перевернула камеру. Провела ею по комнате — окно, шторы, пустая бутылка, диван с дыркой в подлокотнике, кухня размером с шкаф.

— Ну, — сказала Полина, — это пиздец.

— Это две недели гугления.

— Это не оправдание.

— Это пятнадцать минут пешком до офиса.

Она помолчала.

— Ладно, — сказала. — За это прощаю. Покажи кухню ближе.

Я показала. На кухне стоял чайник, который выглядел старше меня. Микроволновка с одной кнопкой. Холодильник, у которого щёлкало внутри. Я открыла его. Пусто. Пахло холодом и кем-то, кто в две тысячи десятом ел йогурт.

— У тебя есть еда?

— У меня есть одна шоколадка. — Я достала её из сумки и показала.

— Вер.

— Завтра спущусь в Tesco. Сегодня я ем шоколадку, читаю свой контракт ещё раз, ложусь спать в восемь и не плачу.

— Ты будешь плакать.

— Я не буду.

— Будешь.

Я закрыла холодильник. Прошла обратно в гостиную, села на пол у дивана. Поставила телефон рядом, опёрла спиной о подушку. Полина смотрела на меня сбоку.

— Покажи лицо.

Я повернулась.

— Ты выглядишь, как человек, у которого только что что-то отняли, — сказала она.

— Я тебе говорила, не повторяй мои мысли вслух.

— Это плохая привычка.

— Это близкая дружба.

— Это близкая дружба и плохая привычка.

Я кивнула. Ноготь большого пальца сам собой попал мне в зубы, и я успела перехватить руку — Полина видела, она знала про этот жест, она знала про меня всё, что можно было узнать за восемь лет общежития, съёмных квартир и трёх неудачных мужчин (двух её, одного моего).

— Слушай, — сказала Полина. И я по интонации поняла, что сейчас будет.

— Не надо.

— Вер.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь.

— Я сейчас скажу совершенно конкретную вещь.

Я закрыла глаза. *Бл*дь, опять.* Вообще-то я знала, что разговор будет, я знала это с того момента, как рассказала ей, что устроилась в инвестиционный фонд в Лондоне. Полина в эту секунду ничего не сказала по телефону, помолчала десять секунд — у меня в груди что-то сжалось — и потом ответила: «Ну, удачи. Какая компания?» Я назвала. Она ответила: «Не знаю такую.» И положила трубку через минуту.

Сейчас она собиралась договорить то, что не договорила тогда.

— Скажи, — сказала я.

Она не отвечала. Я открыла глаза.

Полина смотрела не в камеру, а куда-то в сторону. Потом перевела взгляд обратно. У неё в Москве была ночь, два часа разницы, лампа сбоку рисовала ей половину лица в тёплом, половину в тёмном.