Запретный плод

Глава 1

Дамиан

Два года.

Два года, четыре месяца и… черт, не важно сколько дней. Важно, что он стоял у окна в гостиной Сониной новой квартиры, сжимая в руке теплую кружку, которую не пил, и ждал звука ключа в замке. Его собственное сердце било в ребра, как арестант по стенам камеры — глухо, назойливо, с ненавистью к самому факту заключения.

Он вернулся. Не в город — он и не уезжал. Он вернулся в радиус ее возможного присутствия. И теперь его разум, обычно острый и холодный, как скальпель, превратился в заезженную пластинку с одной дурацкой, мучительной мыслью: Два года. Черт. Два года.

Раньше, до Того Вечера, они могли не видеться день, два, неделю. И когда она появлялась — у Сони дома, в кафе, на пороге его собственной квартиры с пиццей и сериалом, — она влетала, как маленький ураган. «Дам!» — и ее руки обвивали его шею, а губы, теплые и мягкие, прижимались к его щеке. Запах яблочного шампуня, смех в ухо и абсолютная, немыслимая легкость. Он принимал это как должное. Как воздух. Как шум города за окном, на который не обращаешь внимания, пока он не стихнет.

А потом он сам выключил этот шум. Обесточил весь их мир одним идиотским, трусливым предложением. «Ты же как сестра. Не выдумывай».

Он до сих пор чувствовал, как сжались ее пальцы на его рукаве, прежде чем она их отпустила. Видел, как свет в ее карих глазах не погас, а схлопнулся, будто кто-то резко захлопнул ставни изнутри. Он улыбался тогда, стараясь, чтобы это выглядело естественно. А внутри уже кричал от осознания, что только что оттолкнул что-то хрупкое и невероятно ценное, и оно разбилось, не успев упасть.

И вот теперь. Два года тишины. Два года, за которые он стал жестче, заработал больше, научился контролировать каждый мускул и каждую эмоцию. И все это оказалось пылью, стоило Соне небрежно бросить вчера по телефону: «Завтра Эмили заедет помочь с полками. Ты будешь?»

Замок щелкнул. Его собственное тело напряглось, будто перед ударом.

Вошел смех. Сонин, звонкий и раскатистый. А за ним…

Она.

Эмили.

Не та девчонка в растянутом свитере с косичками. Перед ним была женщина. Волосы, собранные в небрежный пучок, открывали длинную линию шеи. Простые джинсы и серая футболка облегали новые, более уверенные линии тела. Она улыбалась Соне, что-то говоря, и в уголках ее губ затаились едва заметные морщинки — следы улыбок, которых он не видел.

А потом ее взгляд скользнул с Сони на него.

Улыбка не исчезла. Она просто… застыла. Стала вежливой, отдаленной, как улыбка кассира в супермаркете. Никакого урагана. Никакого «Дам!». Только легкий, едва уловимый кивок.

«Привет, Дамиан,» — сказал ее голос. Низкий, ровный. Приятный.

«Привет, Эмили,» — выдавил он. Его собственный голос прозвучал хрипло, и он подавил позыв прочистить горло. Прояви слабину. Покажи, как этот единственный звук ее голоса после двух лет тотальной тишины ударил его под дых.

Она прошмыгнула мимо него на кухню, оставив шлейф другого запаха. Не яблока. Что-то древесное, с горьковатой ноткой. Взрослое. Чужое.

Как хочется, как раньше.

Мысль пронзила его насквозь, острая и беспощадная. Хочется, чтобы она швырнула в него сумку, толкнула в плечо, потребовала кофе. Хочется этой непринужденности, которую он сам сжег дотла.

«Ну что, мастер на все руки, покажешь, где тут у нас дрель?» — позвала Соня, развязывая коробки.

Дамиан кивнул, оторвавшись от окна. Его движения были четкими, выверенными. Он знал, как взять инструмент, как объяснить, куда приложить силу. Внешне — абсолютный контроль. Спокойная сила.

А внутри бушевал хаос. Каждый ее взгляд, брошенный якобы на полку, он ловил кожей. Каждый ее вздох, каждый шаг отзывался в нем низким гулом тревоги. Он видел, как она избегает стоять к нему спиной. Как ее плечи слегка напряжены, когда он находится в радиусе метра.

Она боится, — пронеслось у него в голове с новой, леденящей ясностью. Не ненавидит. Боится. Меня. Моей близости. Моих слов.

И самое страшное было в том, что она была абсолютно права. Он был для нее опасен. Тогда — своей трусостью. Теперь — этой всепоглощающей, безнадежной яростью на самого себя, смешанной с чувством, которое он уже не мог отрицать. Чувством, которое за два года не умерло, а проросло сквозь камень его вины, стало только крепче и болезненнее.

Он подал ей уровень. Их пальцы не соприкоснулись. Она взяла его за самый край, будто инструмент был раскален.

«Спасибо,» — сказала она, глядя не на него, а на стену.

«Не за что,» — ответил он. И мысленно добавил, глядя на ее склоненный профиль, на ресницы, отбрасывающие тень на щеки: Это только начало, Эмили. Я все испортил тогда. Теперь я буду здесь. Тихо. Настойчиво. Пока ты не перестанешь вздрагивать от моего голоса. Или пока не прогонишь меня окончательно. Это всё, что у меня есть. Это всё, что я могу.

И он понял, что готов на это. На годы такой тихой пытки. Лишь бы быть в радиусе этого древесно-горького запаха. Лишь бы иногда, украдкой, видеть, как она смеется. Даже не с ним. Рядом.

Это было его наказание. И его единственное спасение.