Зарецкие записки

Всякие разные неприятности

    Я сидела за партой, вжав голову в плечи и стараясь не высовываться из-за широкой спины сидящего спереди Марка Бугаева. Естественно, учительница меня заметила: — Зарецкая, покажи-ка мне своё домашнее задание!

    Домашнее задание… Э-э-э…

— Я… не сделала, — ещё чуть-чуть — и моя голова вожмется в туловище и вылезет где-то в правом легком. Только на математике я чувствовала себя тупее всех тупых и старалась сделать все, чтобы Ирина Александровна меня не заметила. Разумеется, от ее орлиного ока было не скрыться.

— Не сделала, значит, — прогремела она и раскрыла журнал. — Два, Зарецкая. Ещё раз придёшь без домашнего задания — будем беседовать с родителями.

    Да уж, можно снимать все последующие части «Тупой и ещё тупее» со мной в главной роли. Ирина Александровна объясняла новую тему по алгебре — что-то там с параметрами вроде, но я не слушала. Соседка по парте — Яра Громова, по совместительству моя лучшая подруга — рисовала, а я достала толстую тетрадь, в которую складывала свои листы, исписанные стихотворениями. Именно на алгебре у меня открывалась поэтическая жила — на остальных предметах она почему-то молчала в тряпочку и предпочитала не высовываться. Я разгладила листик, погрызла ручку и принялась документировать первые строки своего творения.

— Чем это ты тут занимаешься? — учительница нависла надо мной гигантским коршуном, да так неожиданно, что я дёрнулась, словно в конвульсиях, и выронила из уха наушник, который старательно прятала под волосами. Ирина Александровна вырвала из моих ослабевших пальцев листок со стихотворением и принялась читать всему классу.

— Рекою огненной умчатся

В порыве страстные сердца.

И не успеют попрощаться,

И лишь слезу сотрут с лица.

    Я сидела, не смея шелохнуться, чувствуя только сердце, бешено колотящееся где-то в шее. Одноклассники засмеялись, Марк Бугаев едва не свалился со стула. Моему стыду не было предела. Лишь когда Яра вздрогнула, я посмотрела вниз и увидела, что изо всех сил сжимаю ее руку.

— Да ты у нас прям поэт, я смотрю, — ласково прощебетала Ирина Александровна, и я уже почти поверила в ее снисходительность, как учительница рыкнула: — Бегом к доске! Сейчас свои стихи на доске в формулах записывать будешь.

     Я поднялась из-за парты и обреченно взглянула на Яру. Подруга ободряюще улыбнулась и печально посмотрела мне в след. Я на негнущихся ногах подошла к доске и обречённо посмотрела на формулу, больше напоминающую мне какое-то зловещее заклинание. Из всего, что было написано, я поняла только две вещи: 1) это система какая-то; 2) мне пиз… простите, крышка. Я услышала шуршание сзади и обернулась. Яра написала на бумажке решение и показывала мне его с расстояния второй парты крайнего ряда. Я ещё не говорила, что обожаю свою подругу? Ну так вот, говорю сейчас. Правда, эта многообожаемая подруга не сообразила, что таким орлиным зрением, как Ирина Александровна, я не обладаю. С тем же успехом она могла показывать мне решение на расстоянии в пару километров. Я, разумеется, ничего не увидела, но зато очки учительницы были, как всегда, на высоте.

— Громова, ты что это там, признание в любви Бугаеву написала?

    Марк тут же обернулся, и Яра вспыхнула, словно ее голову изнутри подсветили розовым фонарём.

— Да не, у неё тут решение системы, — определил Бугаев. — Зачем вы так шутите, Ирин Санна?

    Обиделся, сердечный. А я тут тусуюсь у доски — и мне ничего. Оборвалась меня последняя — и единственная — спасительная ниточка.

— Ну, Зарецкая, есть у тебя там свет? — поглумилась злобная математичка.

    Я искренне недоумевала:

— Где?

— В конце тоннеля, — расхохоталась учительница, и ее веселье подхватили ребята. Почти все: не смеялись только Яра, Лиза Крамова и Диана Денисова — мои самые любимые и дорогие подруги.

— Так, Ирин Санна, вы либо двойку ставьте, либо отпустите ее, — вмешалась Лиза. — Чего ее почем зря мучить?

— Ты права, Лизонька, права, — учительница взяла со стола журнал. — Идём к директору, Зарецкая.

— К директору? — опешила я так, что даже не стала упираться, когда меня выводили из класса. Очнулась я только после того, как за моей спиной захлопнулась дверь директорского кабинета.

— Ну, что на этот раз? — не поднимая глаз от журнала, осведомился Анатолий Денисович — наш новый молодой директор. Так как я была неброской девочкой из 10 «А» класса, он ещё не знал меня — моё поведение никогда не вызывало вопросов и тем более замечаний. Поэтому я решила: умирать — так с честью.

— Здравствуйте, Толь Денисыч, — я решительно направилась к директорскому столу, нарочно сократив его имя до безобразия. — А я тут пожаловаться на учительницу хочу.

    Господи. Надо было видеть его лицо. А заодно и лицо математички.

— ЧТО? — взвизгнула она. — Да я… Да ты…

— Балуется на уроке, представьте себе, да, — тоном законопослушного гражданина начала я. — Кошмар какой-то. Дети жаждут знаний, а она…

    Сделав вид, что цензурные выражения у меня кончились, я сокрушенно покачала головой и плюхнулась на кожаный диванчик. Как ни странно, директор перехватил мою игру:

— Ничего не хотите сказать в свое оправдание, Ирина Александровна? — спросил он, демонстративно откладывая ручку и делая невероятно серьезное лицо. Математичка вжала голову в плечи и стала похожа на перепуганную индюшку.

— Эта ученица позволяет себе слишком много… — пробормотала она. — Я думаю, Анатолий Денисович, что нам следует вышвырнуть ее из школы.

— Разумеется, — директор перевел взгляд на меня и широко улыбнулся. — Мисс, почему же вы молчите?

    Никто. Никогда. Не. Называл. Меня. Мисс. Я бы, наверное, в лужицу растеклась, но понимала, что сейчас моя дальнейшая судьба висит на волоске.

— Понимаете, Толь Денисыч… — протяжный всхлип, — …Ирин Санна учит нас не математике, а грамотно писать стихи.