Зарецкие записки

Аполлон

    Ноутбук на коленях крутил какую-то французскую комедию по третьему кругу, по окну то и дело шлепали капли — начинался дождь; из гостиной доносились отвратительные звуки маминого плейлиста, состоящего из современного русского шансона. Я проваливалась в дрему, просыпалась, засыпала опять — у Яры мне так и не удалось поспать: всю ночь я потратила на размышления. Мне мерещился вездесущий запах Грановского и прикосновение пальцев к тому месту, где парень оставил мне синяки, мерещился его хрипловатый смех и издевательские интонации в голосе, холодные щеки под моими ладонями, его взгляд за секунду до того, как совесть и паника отшвырнули меня к пресловутой двери. Я все думала, могли ли наши отношения сложиться иначе, если бы не чертово соревнование, сделавшее нас противниками — пока что это было неосязаемое соперничество, но я знала, что мы находимся по обе стороны баррикад, которые сами же и выстроили. Мне было легко представить, как вслед за каской, врученной мне Максом (она величаво покоилась на полке и поддерживала мою неприязнь к Грановскому на стабильном уровне), летит его апельсиновый зонт, следом на самодельное препятствие нагромождается бронзовый бюст Цезаря, которым вчера мне так хотелось прибить парня, что чесались руки, и вишенкой на торте (вернее будет сказать — на баррикаде) становится мазь от ушибов, обещанная мной во время вчерашней стычки. Я не знала, в какой квартире живет Макс, и понятия не имела, откуда он узнал номер моей, когда явился и в излюбленной издевательской манере всунул мне в руки каску — надо бы, кстати, выяснить, если он, конечно, станет со мной разговаривать после вчерашней пощечины. Не имея на то особых причин, из-за этой сцены я чувствовала себя ужасно неловко и глупо, мне было стыдно вспоминать, как дернулась его темноволосая голова и как он прижал свою ладонь к краснеющему отпечатку моей руки на его щеке.

    Ноутбук пиликнул, сообщая о пустой батарее, и погас, и я, захлопнув крышку с большими усилиями, чем требовалось, швырнула его на кровать. Из-за мучившей меня уже месяц бессонницы я чувствовала себя отвратительно: голова кружилась и трещала по швам, ноги дрожали, если я стояла слишком долго, и постоянно хотелось спать. Синяки под глазами достигли таких умопомрачительных размеров, будто я случайно наткнулась на уличную банду гопников и заработала фингалы.

  Плотнее укутавшись в плед и уткнувшись лбом в стекло, я поерзала, пытаясь найти удобное положение на тесном подоконнике, и закрыла глаза. Дождь усиливался, капли ударялись об окно и стучали, стучали, стучали…

***

    Ясно-голубые глаза Вадима впервые смотрели на меня недобро и угрожающе.

— Ты должна, — прошептал он, обхватывая мой подбородок пальцами и заставляя меня смотреть на него снизу вверх. — Ты должна позволять целовать тебя каждый раз, когда я захочу.

— Ничего я тебе не должна, — пробормотала, пытаясь вырваться. Вадим не пускал.

— Я решаю, что ты должна, а что нет, — Астафьев толкнул меня, и я упала, больно приложившись головой о спинку кровати. — Вот где твое место — у моих ног. Запомни это и даже не пытайся подняться выше.

— Иди к черту, — выплюнула я, отползая подальше. — Ты не имеешь никакого права…

— Неужели? — Вадим опустился возле меня на корточки с такой холодной усмешкой, что засосало под ложечкой. — Женщина будет говорить мне об отсутствии прав?

    Он вдруг схватил меня за ворот рубашки и подтащил к себе. Я закричала и принялась вырываться, царапая его руку, но парень оказался удивительно сильным — через секунду его губы накрыли мои с таким напором, что мне стало сложно дышать. Дернувшись к сторону, я ощутила пустоту под левой рукой…

…и свалилась с подоконника.

    Дверь комнаты распахнулась, стукнув ручкой по стене, и на пороге появилась перепуганная мама:

— Катя! Ты в порядке?

   В мгновение ока она оказалась рядом и помогла мне сесть — я так плотно завернулась в плед, что не могла достать руки. Кое-как высвободив конечности, я убрала волосы с лица и попыталась успокоить дыхание.

— Ты кричала, — мама заботливо коснулась моей головы, но я отпрянула, и она растеряно убрала руку.

— Сон плохой приснился.

— Нагреть тебе молока?

— Что?

— Говорю, давай нагрею молока. В детстве ты просила теплое молоко, если просыпалась посреди ночи из-за кошмаров.

   Яра знала об этом и грела мне молоко каждый раз, когда я оставалась у нее и подолгу не могла уснуть — эта привычка появилась в детстве и никуда не исчезла. Но после возвращения мамы в мою жизнь я больше всего на свете не хотела напоминать ей о том, что когда-то была ребенком, поэтому покачала головой и прислонилась спиной к стене — неожиданно закружилась голова.

— Тебе плохо? — забеспокоилась женщина. — Ты могла получить сотрясение, упав с подоконника — ты же упала, да? Может, вызвать скорую?

— Сейчас пройдет, — пробормотала я, не имея сил даже на привычную язвительность. — Иди слушай свою музыку.

    Мать поджала губы, но поднялась с пола и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Я посидела еще немного, справляясь с накатившей тошнотой, и переползла на кровать. Подключив ноутбук к зарядке, я открыла букинг и принялась рассматривать домики под аренду. Их было невероятное множество: двух- и трехэтажные, с верандами и без, обвешанные всевозможными светящимися гирляндами и очень простые, аскетично-строгие. Сохранив ссылки тех, которые понравились мне больше всего, я решила все-таки поспать немного, поэтому отставила ноутбук, зарылась в одеяло, как хомяк в опилки, и провалилась в сон — недолгий, но, к счастью, абсолютно лишенный сновидений.