Зарецкие записки

Не ошибка

    Я потерла глаза рукавом растянутого домашнего свитера и повторила в сотый раз:

— Он не будет спать в моей комнате. Я все сказала.

    Мать вздохнула, приглаживая волосы — верный признак того, что она раздражена.

— Катя, он твой брат.

— Ошибочка. Он был бы моим братом, если бы я все еще считала тебя своей матерью, а это, как ты знаешь, не так. Мне кажется, ему вполне комфортно и в гостиной.

    Марко, смуглый темноволосый пацан, прокатил машинку по полу с такой силой, что она слетела с ковра и врезалась в стену. Чем-то мы с мальчишкой были неуловимо похожи: свои светло-каштановые волнистые волосы я унаследовала от отца, а золотисто-карие глаза (Мила говорила: «цвета жженой карамели») — от матери. Марко — или Марк, как его звали мама с папой — был черноволосый и черноглазый в своего отца, которого я никогда не видела, но от мамы ему, как и мне, достался маленький, чуть заостренный на кончике нос, а еще я заметила, что мы одинаково сдуваем со лба челку и идентичным жестом трем глаза, когда зеваем за вечерним просмотром телевизора. Мамины пшеничные волосы, седину в которых она закрашивала уже несколько лет, не передались по наследству ни мне, ни Марко — даже тут итальянские гены оказались сильнее.

— Ребенок не может жить в гостиной, — мама вздохнула. — Ему нужно личное пространство.

— А мне? — я тоже вздохнула и поболтала ногами, свисающими со стола. — Если ему нужно личное пространство, которого так ничтожно мало в огромной пустой гостиной, бери свое чадо в охапку и переезжай в квартиру, где ты сможешь выделить ему пару свободных комнат, в которых не живу я.

— Ты же знаешь, я пока не могу.

— А я не могу делить комнату с незнакомым чужим ребенком.

— Он не…

— Нет, мам, он чужой, — я покачала головой и бросила взгляд на часы. — Мне пора в школу.

  Спрыгнув со стола, я обогнула играющего на полу ребенка и вышла из кухни, едва сдерживая раздражение. Мама что-то крикнула вслед, но я уже захлопывала дверь комнаты. Мур, развалившийся на моей кровати, лениво поднял голову и чуть отодвинулся, будто приглашая меня присесть рядом. Я приняла предложение и опустилась на край кровати, и рыжая голова собаки тут же оказалась у меня на коленях. Мур с Марко не ладили: ребенок то и дело хватал пса за хвост или дергал за уши, а мой питомец, собака на редкость гордая, не мог позволить такого обращения с собой и хватал маминого сына за пальцы мягкими губами — чтобы проучить, а не укусить. Ох и ор поднимался! Маленький итальянский мальчишка рос до того избалованным, что мог без спросу зайти в мою комнату и разразиться рыданиями после настойчивой просьбы покинуть частную территорию. Мальцу исполнялось три года через пару месяцев, так что он уже прекрасно ходил, кричал во всю глотку и лупил Мура деревянной ложкой до тех пор, пока бедная собака не забивалась под мою кровать. Мама называла это невинными шалостями и поощряла любой вандализм любимого сыночка, а я, запираясь по вечерам в комнате с Муром в обнимку, вспоминала, как она оставляла меня без обеда и ужина за разбитую чашку или съеденную без спроса конфету. В такие моменты я испытывала к ней удивительно сильное чувство, граничившее с ненавистью.

    Пока я натягивала клетчатую рубашку, зазвонил валяющийся на подушке телефон.

— Да, — я клацнула по значку динамика, бросила телефон на кровать и упала рядом, натягивая джинсы.

— Катерина, доброе утро, — голос у Вадима был сонный. — Заехать за тобой?

    Я села на кровати, напрочь забыв о натянутых до колен джинсах:

— Ты никогда раньше не предлагал.

— Потому что я приезжаю в школу гораздо позже тебя, -— это была правда — мне нравилось приходить пораньше и болтать с подругами, сидя на подоконнике в холле. Вадим обычно появлялся за минуту до звонка, приветственно слал мне воздушный поцелуй и торопливо исчезал в толпе учеников. — Сегодня — исключение. Так что, составишь компанию за утренним кофе?

   Предложение было заманчивое, и я, прикинув, сколько времени у нас есть до звонка к первому уроку, согласилась:

— Давай. Скоро будешь?

— Минут через десять. Успеешь собраться?

— Ага. До встречи!

— Люблю тебя.

  Телефон пиликнул, обозначив завершение звонка, а я сидела со спущенными штанами и тупо пялилась на погасший экран. «Люблю тебя». Вадим впервые использовал эту фразу – обычно мы прощались стандартными фразами типа «целую», «обнимаю», «увидимся», но «люблю»… Для меня отношения с Астафьевым все еще сводились к дружбе с привилегиями, и такие серьезные заявления если не пугали, то, как минимум, напрягали. Мысленно поставив галочку напротив пункта «Поговорить с Вадимом», я натянула-таки джинсы, пару раз провела расческой по спутанным вьющимся волосам, побросала в рюкзак тетради, попрощалась с Муром и вышла из комнаты.

    Папа уехал на работу ни свет ни заря, поэтому провожать меня было некому — я ужасно не любила, когда мама выходила в коридор, прислонялась плечом к стене, сложив на груди руки, и молча наблюдала за тем, как я обуваюсь, поэтому взяла за привычку покидать дом, не сообщая родительнице о своем уходе. Прошуршав по коридору пушистыми тапками, я тихонечко влезла в высокие ботинки на шнуровке, накинула пальто, схватила шарф и покинула квартиру так тихо, как могла.