Зарецкие записки

Дело не в носках

    Дважды провернув ключ в замке, я прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Я чувствовала себя ужасно, невероятно, неописуемо уставшей, поэтому медленно разулась, стянула пальто (я его так и не застегнула), закинула на полку шарф и юркнула в комнату. Там было пусто — даже Мур куда-то запропастился. Решив, что непременно займусь самоедством, если останусь одна, я переоделась в мягкие домашние спортивки, серую футболку с кудрявыми купидонами и надписью «Стреляй в меня», стянула с волос резинку, трижды глубоко вдохнула и выдохнула и вышла в коридор. Есть хотелось невыносимо.

    На плите стояла огромная кастрюля с фирменным папиным грибным крем-супом, под столом спал Мур, рядом, на зеленом покрывальце, Марко играл с машинками. Увидев меня, мальчик помахал, я равнодушно кивнула в ответ и направилась к плите. Пока я наливала себе суп, подошедший братец настойчиво потянул меня за штанину, требуя внимания.

— Ну? – спросила, отнимая штанину. — Чего тебе?

— Хочу суп, — выдал мальчишка, недвусмысленно глядя на кастрюлю.

— А тебе можно? — я с сомнением заглянула в свою тарелку, потом вернула взгляд на мальца.

— Не знаю, — ребенок печально вздохнул и уперся головой в мою ногу.

— Ты голодный? — проявив неожиданное участие, я опустилась перед дитем на корточки. — Хочешь есть?

— Хочу суп, — упрямо повторил Марк, протягивая руку к моим волосам. — Можно?

— Можно, — растерянно разрешила я, следя за маленькой ладошкой.

— Спиральки, — сильно картавя, произнес малыш. 

   Понимать детскую речь было непросто — Марк еще не произносил буквы «р», «ж», «ш», поэтому слова получались нелепые и непонятные. Мама разговаривала с ним на русском с самого рождения, но некоторые слова ребенок говорил с таким сильным итальянским акцентом, что я не могла их разобрать, однако старательно кивала, глядя, как мальчик гладит мои волосы. Затем усадила его за стол и открыла холодильник — должна же у нас быть какая-то детская еда? «Детская еда» обнаружилась в шкафчике — пюре в баночках, мягкое печенье и порошковая каша. Пюре показалось мне самым безопасным вариантом покормить ребенка и не убить его нечаянно при этом, так что я поставила перед малышом раскрытую баночку и вручила синюю пластиковую ложку — синий цвет очень ему нравился. Марк заявил, что поест сам, и я без зазрения совести села напротив, уткнувшись в тарелку с супом. Хоть я и была голодна, больше трех ложек запихнуть в себя не получилось, поэтому я наблюдала за братом — он слегка испачкался, но ел самостоятельно и очень серьезно, бросая на меня задумчивые взгляды.

    Когда мальчишка доел, я сгрузила тарелку из-под супа и пустую баночку в раковину и прислушалась: в квартире было тихо. Папа, наверное, спит — часы показывали всего десять часов вечера, но он выглядел таким уставшим, когда я уходила к Вадиму, что мог лечь пораньше. А мама? Если она тоже спит, почему не уложила ребенка?

  Попросив Марка посидеть спокойно пять минут и не навернуться со стула, я покинула кухню и отправилась на поиски матери. Дверь гостиной была приоткрыта, и оттуда раздавались голоса — кухня находилась в другом конце квартиры, поэтому оттуда я их и не услышала. Я уже хотела войти, как услышала свое имя:

— …бросила Катю, — говорил отец — я не видела его, но легко могла представить, как он стоит, уперев руки в спинку кресла, и строго смотрит на маму. — Тринадцатилетнего ребенка! Ты думаешь, ей так легко тебя простить?

— Знаю, что не легко, — голос у мамы был такой же уставший, как у папы, — но тебя же она как-то простила. Ты бросил ее первым.

    Это так по-дурацки звучало, что я едва не рассмеялась: пришлось зажать рот ладонью.

— Не важно, что Катя меня простила, — голос папы звучал глухо: он, должно быть, ужасно хотел спать. — Я сам себя никогда не смогу простить за то, что тогда оставил ее.

— Нас, — исправила мама. — Ты оставил нас, не только ее.

— Я оставил дочку, — отрезал отец, — а не тебя. Ты была и остаешься мне никем.

— Я — мать твоего ребенка.

— Да уж, хороша мать — свинтила в свою Италию, бросив дочь на попечение мужика, которого она никогда не знала!

— А ты-то! — в мамином голосе сквозила горечь. — Тринадцать лет не интересовался ничем, что ее касается, не наводил справки; подобрал ее, как брошенного котенка, когда не мог поступить по-другому! Я была с ней рядом все эти тринадцать лет, и что? Где благодарность? Ты думаешь, мне очень нужен был этот ребенок? Первые два месяца после ее рождения я все думала, куда будет лучше ее подкинуть — к церкви или к детскому дому? Я оставила ее из жалости, — вдруг выкрикнула мама. — Мне было жалко! И вот расплата — я мучилась тринадцать лет — Андрей, ты можешь себе представить? Ты-то все эти годы строил карьеру, отношения, квартиру вот купил, а от меня собственные родители отказались, когда узнали о беременности! Она не нужна была мне, — повторила мать совершенно тихо. — Не нужна.

    Я все еще зажимала рот рукой, но теперь не для того, чтобы сдержать смех. Сердце в груди гулко колотилось.

— Тебе лучше съехать, — сказал отец — я никогда не слышала, чтобы в его голосе звучала такая сталь. — Нет, не так: ты завтра же съедешь и будешь строить свою жизнь где-нибудь подальше от Кати.

— Мне некуда идти, — мать едва не плакала. — Я поживу еще немного, мы же не мешаем…