Защита Лужиной

Глава 3

Промозглый воздух пах ожиданием снега, который вот-вот должен был повалить из низких туч. В магазине у дома, как всегда, толпились бабульки в платках и прочий люд – очередь в мясной отдел растянулась до самых дверей.

Но Нюсе нужно в хлебный. Она протиснулась к прилавку, протянула сорок три копейки за батон «Нарезного» и буханку «Орловского» – и вот уже бежит по двору, прижимая к груди авоську с добычей.

По дороге Нюся все-таки отгрызла у батона горбушку. Она делала так с раннего детства, хоть мама тогда и ругалась.

Но сейчас мама этого не видит. Маме сейчас вообще ни до чего нет дела. Она почти не встает.

Родная коммуналка на третьем этаже встретила ее шумом радиоприемника из-за двери соседа-таксиста, Игоря Геннадьевича. В коридоре пахло жареной рыбой и едва заметно – лавандой.

Вера Петровна, видать, снова развешивала у себя мешочки с травами. Она иногда ведет себя странно. И бывает даже грубоватой. Но зато добрая и очень помогает Нюсе с мамой.

Нюся толкнула дверь в комнату: бывшая гостиная с высоким потолком, разделенная двустворчатым платяным шкафом на две части. У окна – мамина кровать, тумбочка, там же небольшой столик, накрытый стеклом, и сервант. За шкафом, рядом с другим столом, письменным, – раскладушка Нюси. И еще у них есть память от бабушки – красивое трюмо из темного дерева.

– Мам, я пришла! – крикнула Нюся, снимая на пороге промокшие ботинки. Придется набивать их газетами и ставить на батарею.

Со стороны кровати донесся дрожащий тоненькой паутинкой голос:

– Хорошо, доченька…

Нюся замерла. Этот «хорошо» прозвучало, скорее, как «плохо», как «опять болит», как «не спрашивай». Она подошла к кровати, наклонилась, всматриваясь в темные мешки под мамиными глазами.

На тумбочке громоздились пузырьки и коробочки с лекарствами, еще больше их было на стеклянных полках серванта. В стерилизаторе поблескивал шприц: утренний укол в прошлом, следующий будет вечером.

– Я суп разогрею. – Нюся завязала фартук поверх домашнего платья. Оно ей маловато, и рукава стали короткими, но для дома сойдет. Перед кем тут красоваться?

Мама кивнула, вновь опуская голову на подушку, а Нюся вынула из старенького холодильника кастрюлю и прошагала на кухню. Она не любила там находиться и поэтому собиралась закончить все дела как можно быстрее.

Поставив кастрюлю на их с мамой кухонный стол, Нюся немного повозилась с одной из двух рабочих конфорок. На другой уже стояла сковородка Игоря Геннадьевича, и в ней что-то шкворчало.

Нюся бухнула свою кастрюлю рядом и принялась размешивать в ней вчерашний суп.

Спасибо соседке тете Вере – та, как и обещала, отдала куриные потроха: «Тебе, Нюсь, навар нужнее. И Томе. А мне – зачем? Сама я их только коту скормлю».

– Спасибо, тетя Вера… – прошептала Нюся себе под нос, хоть соседка сейчас ее и не слышала. Прекрасно понятно, что дело не в «Мне – зачем?». Просто Вера Петровна их с мамой жалеет. Это одновременно и мило, и неприятно – когда тебя жалеют. Но зато бывает полезно. Поэтому приходится мириться.

Картошка немного разварилась, превратив бульон в густую мутноватую похлебку. Нюся принесла из холодильника жареный лук – мама любила, когда суп пахнет «как в деревне». Так его варила бабушка.

Прикрыв кастрюлю крышкой, Нюся убавила газ и вернулась в комнату.

Нарезала хлеб, вынула из жестяной банки несколько мятных пряников, красиво разложила на блюдце. А сверху – половинку вчерашнего бублика за пять копеек, мама такие обожала.

– Ну давай. – Нюся помогла маме привстать и подложила подушку ей под спину.

Мама ела медленно, каждое движение требовало усилия. Нюся глотала свою порцию стоя, прислонившись к дверце шкафа. Раньше мама ругала ее за эту вредную привычку. Но сейчас не до того.

Откуда-то донесся громкий веселый смех. Соседские дети, жившие этажом выше, шли домой по двору. Конечно, скоро же «Ну, погоди!». Нюся с завистью глянула на часы: до вечернего выпуска мультиков еще полчаса, но у нее не будет на них времени.

– Как дела в школе? — спросила мама, протягивая пустую тарелку.

– Нормально. – Нюся быстро собрала посуду. – По алгебре спрашивали у доски, ответила…

И даже врать не пришлось. В дневнике теперь красовались синие кляксы – спасибо растекшейся ручке. Но маме об этом знать не нужно. Как и о том, почему при вызове к доске у Нюси теперь все время дрожат руки.

Отмывая на кухне тарелки, она вспомнила, как два года назад мама сама стояла у этой раковины, напевая «Каким ты был, таким бы и остался…» или что-нибудь подобное. Мама всегда любила песни из кинофильмов...

«Любит», – мысленно одернула себя Нюся. А еще тогда у них было пианино… Правда, Нюся играть не училась, оно было маминым. Теперь вместо пианино – голая стенка, вместо музыки и песен — тишина, прерываемая лязгом шприца о металл стерилизатора и хрустом ломаемых ампул.... Зато намного больше места в комнате.

Нюся немного убралась, протерла пыль и наконец села делать уроки. За бывший мамин туалетный столик; он нравился Нюсе больше, чем письменный за шкафом.

Здесь под стеклом до сих пор лежали открытки с видами на море. Крым, куда они с мамой собирались, о чем любили помечтать, но куда уже, наверное, никогда не поедут.