Защита Лужиной

Глава 35

Середина мая в Москве отличилась неожиданным дерзким теплом, почти жарой. Все вокруг дышало солнцем, пели птицы. В тех палисадниках, за которыми ухаживали местные бабушки, распустились тюльпаны и нарциссы, а воздух наполнился ароматами черемухи, цветущей вишни и сирени.

В школе витало особое настроение – предвкушение конца учебного года, долгожданных каникул. Учиться в такую погоду, конечно, никому не хотелось – хотелось на улицу! В солнце! В тепло!

А для Нюси настало время важных, переломных, решений, от которых зависело все ее будущее. Кроме того, она опять жила у Смоляковых, и вот почему: мама уехала.

Маленький столик в их комнате у окна казался теперь пустым и слишком большим. Стекло на нем защищало старые фотографии и несколько пожелтевших открыток с видами южных морей.

Их когда-то собирала мама: бирюзовые волны, набегающие на золотой песок; стройные кипарисы на фоне заснеженных горных вершин; белоснежные корпуса санаториев, утопающих в зелени; Туапсе, Форос, Геленджик, Анапа, Пицунда, Сочи; Ялта.

Эти открытки, как и красивые, почти сказочные, названия, были окном в мир мечты, мир, казавшийся таким недостижимым в их тесной комнатенке с вечным запахом лекарств и звуками жизни за стенами и потолком – со всех сторон.

Теперь это окно распахнулось. Почти три недели назад Нюсину маму отправили в санаторий. И не куда-нибудь, а в вожделенный мир ее открыток, в те места, о которых они с Нюсей когда-то давным-давно, бывало, шептались перед сном.

Долгими вечерами, разглядывая картинки под стеклом, мама и мечтать не смела о том, что скоро окажется прямо там – на Черноморском побережье, в Пицунде.

Это был подарок, организованный Михаилом Николаевичем, после того как новое лечение дало стабильный положительный результат.

– Тоня, вам нужна реабилитация. Климат, море. Полный курс. Там вас как следует пролечат, – сказал он тогда. – Месяц, а может, и два – столько, сколько потребуется.

«Пролечат» звучало как волшебная формула, означавшая не просто курс процедур, но возвращение к жизни.

Мама позвонила Нюсе сразу по приезде на место. Звучала очень взволнованной, немного уставшей, но при этом восторженной – и краткой. Сообщила, что все в порядке, что к служебному телефону ее пускают по просьбе Михаила Николаевича, но что она ни в коем случае не может себе позволить злоупотреблять… И что она напишет, обязательно напишет, и будет обо всем Нюсе рассказывать.

Первые письма пришли довольно быстро – толстые конверты, испещренные маминым еще немного дрожащим, но уже более уверенным почерком.

Нюся нетерпеливо разрывала их, тут же читала и некоторые потом перечитывала вслух Вере Петровне. А какие-то – и сама, возвращаясь к ним в тишине, представляя себе каждую деталь. Ведь море – их общая с мамой мечта.

«Доченька моя дорогая! Доехала хорошо, без приключений. Санаторий – просто сказка! Корпус белый, как на той открытке, что у нас под стеклом. Окна мои выходят прямо на море. Утром просыпаюсь – и оно там, синее-синее, солнышко играет на волнах. Воздух! Пахнет соснами и солью. Уже начала процедуры, в основном ванны и массажи, но и всякие другие тоже. Хожу пока с палочкой, но уже сама выхожу в парк, сажусь на скамеечку. Представляешь? На скамеечку у моря! Как мы с тобой мечтали. Чувствую себя бодрее с каждым днем. Скучаю ужасно, но знаю, ты справишься. Как там Смоляковы? Целую крепко-крепко. Твоя мама».

К письмам она прикладывала открытки с видами Пицунды и… фотографии.

На одной из них мама сидела на той самой скамеечке, улыбалась солнцу и морю. Она была в легком ситцевом платье, с непокрытой головой – волосы, казалось, стали гуще, а глаза сияли таким счастьем, какого Нюся не видела у нее очень давно.

Рядом с мамой, чуть вполоборота, сидел незнакомый мужчина лет пятидесяти, крепкого сложения, с открытым, добродушным лицом и аккуратно подстриженными седыми усами. Он тоже улыбался.

На обороте фотографии было написано: «Моя скамеечка и вид. Миша, мой сосед по столу в столовой. Очень помогает. Развлекает меня разговорами. Провожает. Хороший человек. Заботливый. Скучаю. Мама».

Нюся долго разглядывала фотографию. Мама… счастливая. Это было главным.

А дядя Миша… «Сосед по столу». Нюся улыбнулась. Что-то в этой фотографии, в мамином смущенном наклоне головы, в том, как рука дяди Миши лежала на спинке скамейки, намекало, что соседство это было очень приятным для них обоих.

Звонки случались реже писем. Чтобы «не злоупотреблять», решили, что мама будет звонить по воскресеньям, около пяти вечера. Димин папа договорился с администрацией санатория – маме дали доступ к служебному телефону, чтобы бесплатно. Но она, помимо «не злоупотреблять», стеснялась еще и «беспокоить важных людей», и стоило большого труда уговорить ее хотя бы на каждое воскресенье. Когда же, в условленный час, это случалось, Нюся срывалась с места и бежала к аппарату в гостиную – если там никого в этот момент не было, или в прихожую.

– Нюсенька? Это я! – Голос мамы звучал издалека, чуть глуховато, но так радостно! – У меня тут все хорошо! Сегодня ходила без палочки целых два раза по аллее! А вчера... вчера мы с Мишей... ну с тем самым, с фотографии... ездили на катере вдоль берега. Красота неописуемая! Волны брызги, солнце... Я нисколечко не испугалась! И я видела дельфинов, представляешь? Вот свезло так свезло, с первого раза!