Защитник - Зверь: Сильная близость

Глава 1. Клетка золотой птицы

Люстра сияла так, что слезились глаза. Тысячи хрустальных подвесок дробили свет на тысячи осколков, и эти осколки падали на плечи гостей, на их драгоценности, на их фальшивые улыбки. Я стояла в центре бального зала, в платье цвета слоновой кости, которое отец выбрал сам — с открытыми плечами, с корсетом, сжимающим рёбра до хруста. Туфли на шпильках впивались в ступни, но я не морщилась. Не здесь. Не перед ними.

— Кира, улыбайся, — прошептала мать, наклоняясь к уху. Её духи пахли гарденией и лицемерием. — На тебя смотрят.

Я улыбнулась. Растянула губы в той самой светской улыбке, которой меня учили с детства. Нижний ряд зубов чуть прикусывает верхнюю губу, глаза чуть прищурены — ни вызова, ни покорности. Просто пустота.

Зал гудел. Семьдесят гостей, может, восемьдесят — старейшины Синдиката, их жёны, любовницы, приживалы. Все пришли посмотреть на помолвку дочери Магистра Белова. На то, как продают дорогой товар.

— Он уже здесь, — сказала мать, кивая в сторону входа.

Жених. Аркадий Соболев. Сорок пять лет, три развода, слухи о связях с заговорщиками и дурная репутация. Но у него есть деньги и влияние. А отцу нужно и то, и другое.

Он шёл ко мне, улыбаясь масляной улыбкой. Я чувствовала, как внутренности скручиваются в узел. Платье вдруг стало тесным. Воздух — слишком сладким, слишком душным.

— Кира, как вы очаровательны, — произнёс Аркадий, беря мою руку. Его ладонь была липкой, горячей, и я с трудом подавила желание вытереть пальцы о юбку. — Вы — настоящее произведение искусства.

— А вы — коллекционер? — спросила я, глядя ему в глаза.

Он не понял иронии. Или сделал вид.

— Я — ценитель.

Он поцеловал мои пальцы, задержавшись губами на костяшках дольше, чем следовало. Я улыбнулась той же пустой улыбкой.

Мать одобрительно кивнула. Отец — он стоял у стены, переговариваясь с каким-то седым мужчиной в дорогом костюме — бросил быстрый взгляд и отвернулся. Ему было достаточно, что я не убежала и не вцепилась ногтями в лицо жениха.

Аркадий что-то говорил о контрактах, о приданом, о будущем доме. Я кивала, не слушая. Внутри нарастал холод — такой знакомый, такой привычный. Я научилась замораживать себя в таких моментах ещё в детстве. Отключать эмоции, превращаться в фарфоровую куклу с дорогой этикеткой.

И тогда я поймала его взгляд.

Зверь.

Он стоял у колонны, скрестив руки на груди. Чёрный костюм — не такой дорогой, как у гостей, но сидел на нём так, будто был второй кожей. Лицо — грубое, скуластое, со шрамом над левой бровью и тяжёлой челюстью. Глаза — серые, почти прозрачные, как лёд на зимней реке.

Он не скрывал презрения.

Оно было в каждой линии его тела — в том, как он смотрел на меня сверху вниз, как кривил губы, как сжимал кулаки. Ещё одна продажная сучка, читала я в его взгляде. Ещё одна пустышка в дорогой упаковке.

Мне захотелось подойти и ударить его. Не словом — рукой. Чтобы он перестал смотреть на меня как на вещь.

Я не подошла. Я улыбнулась жениху и сделала вид, что не заметила.

— Кира, — позвал отец, подходя к нам. — Познакомься с нашим новым телохранителем. Роман Громов. Зверь, как вы, наверное, слышали.

Зверь отлепился от колонны и подошёл. Медленно, как хищник, который не торопится, потому что знает — добыча никуда не денется.

— Роман, — сказал отец, — это Кира. Ты будешь отвечать за её безопасность. Днём и ночью. Если с ней что-то случится — ты ответишь.

— Понял, — голос Зверя был низким, с хрипотцой. Он даже не взглянул на отца — смотрел только на меня. И в его глазах не было уважения. Ни капли.

— Она не должна выходить на улицу без сопровождения. Не должна разговаривать с незнакомцами. И если она будет капризничать — докладывать мне.

— Буду докладывать, — кивнул Зверь, но в его тоне было столько иронии, что отец, кажется, не заметил.

Я смотрела на него, сжимая бокал с шампанским. Пальцы дрожали — не от страха. От ярости.

— Вы, кажется, не в восторге от своего нового назначения, — произнесла я тихо, чтобы слышал только он.

— А вы, кажется, не в восторге от своей новой жизни, — ответил он.

Я замерла. Никто не говорил мне такого. Никто не смотрел на меня и не видел правду.

— Откуда вам знать?

— По глазам. У людей, которые смирились, они мёртвые. У вас — живые. Но ненадолго. — Он чуть наклонился, и я почувствовала его запах — кожа, порох, и под этим холодный металл. — Здесь всё убивает. Даже надежду.

Он выпрямился и отошёл к стене, снова став тенью.

Я осталась стоять с бокалом в руке, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Не страх. Не ненависть. Что-то другое — острое, горячее, незнакомое.

Он видел меня. Насквозь.

Аркадий что-то говорил о свадебном путешествии. Я кивала. Улыбалась. И думала о том, что этот грубый наёмник со шрамами разглядел то, что не замечали даже мои родители. То, что я ещё не сдалась.

Вечер тянулся бесконечно. Я обошла всех, кому нужно было улыбнуться, выслушала тосты, из которых половина была о моём приданом, а половина — о том, как я удачно выхожу замуж. Удачно. Для кого?

К полуночи гости начали разъезжаться. Мать ушла переодеваться, отец допивал виски в кабинете. Я осталась одна в бальном зале, если не считать Зверя, который стоял у входа, как статуя.

— Вы можете идти, — сказала я, снимая туфли и становясь босиком на холодный мрамор. — Меня охранять не нужно. Здесь никого нет.

— Я на работе, — ответил он, не двигаясь.

— Я сказала — идите.

— А я сказал — нет.

Я подошла к нему. Близко. Настолько близко, что почувствовала тепло его тела.

— Вы меня не знаете, — произнесла я, глядя в его серые глаза. — И не имеете права указывать мне.

— Я имею право делать свою работу. А работа — следить, чтобы вы не наделали глупостей.

— Глупостей? — я усмехнулась. — Каких, например?

— Например, не сбежали через окно. Или не выбросились с балкона.